– Это не важно, – отрезала Катя. – Считай, что он платил за аренду. Купавна принадлежит твоей семье. И точка.
Я смотрел на свою женщину и не узнавал ее. Что с нею сталось? Куда делась ее стеснительность, застенчивость, кротость? Ноздри расширились, раздулись, как у скаковой лошади, глаза сузились и заблестели. Да, матушка Анна, если Катя брала себе что-то в голову, то переубедить ее было невозможно и в своей правоте и в неправоте она была готова идти до конца.
Когда я рассказал обо всем маме, та пожала плечами:
– Это был твой выбор. Надеюсь, неокончательный. Хотя как раз в этом случае я могу ее понять.
Катя ушла спать, и несколько ночей мы были очень далеки от того, чтобы делать детей. На дачу, как и дядюшка, больше не ездили. А какое-то время спустя позвонила моя сестра и сказала, что пришла повестка из суда, однако ни она, ни мама идти на заседание не намерены.
– Вы эту кашу заварили, вы и расхлебывайте.
На суде дядюшка молчал, а его адвокат напирал на то, что не сестра истца и не ее дети, а именно Алексей Петрович был фактическим хозяином дачи. Это же подтвердили и Кука, и все соседи, которые пришли на суд и встали на сторону отставного полковника. Адвокатом был второй мой дядька, человек образованный и красноречивый; он вошел в раж и стал говорить о бессердечном, неблагодарном, хамском поколении, которое ни во что не ставит старших. Это было уже совсем лишнее, и если бы он вовремя не замолчал, то, может быть, судья наперекор всему и решила бы исход дела в нашу пользу. Но когда слово дали мне, я говорить отказался.
Однако Катя не хотела сдаваться. Она была по-настоящему разозлена, твердила о том, что закон на нашей стороне, и требовала, чтобы мы заняли где угодно денег, наняли адвоката и подали апелляцию.
– Это дело принципа, и ты не имеешь права никому уступать. Купавна целиком – твоя и твоей семьи! Ну что ты молчишь?
А я молчал, потому что понимал: я не могу после этого сделать Кате предложение. Не потому, что хочу ее наказать, а просто это было бы насилием над самим собой, над тем родовым преданием, из которого она выбрала лишь то, что было выгодно ей. Ну или пусть даже мне, как она мою выгоду понимала. Я должен был эту историю внутри себя пережить, переварить, отодвинуть, а пока что неотступно думал про землю, которую впервые за тридцать с лишним лет никто не вскопает, не бросит в нее семя и не соберет урожай. Я представлял, как земля томится, недоумевает, ждет и не понимает, что происходит, и начинает зарастать сорной травой. Сначала мокрицей, одуванчиками и снытью, потом все забивает крапива, хотя, если верить Эзопу, земля должна быть счастлива, оттого что ее перестали мучить, уничтожать ее родных детей и насаждать пасынков. Эта мысль была для меня в тот момент важнее всего, и Катя как будто это почувствовала, затаилась, отдалилась от меня. Впервые за два года нашей общей жизни.
Не зная, что делать, я решил посоветоваться с Петей. На мое удивление, он отнесся к нашей фамильной ситуации безо всякой сентиментальной ноты.
– Во всем виноват твой дед. Если он решил отдать дачу дочери, не надо было позволять сыну за нее платить.
На деда свалить было проще и бессмысленнее всего, но боже мой, как менялись люди! Петя абсолютно не был похож на скромного фарцовщика, каким я его запомнил по «Тайваню». Он вышел из коммерческого подполья, завел несколько магазинов в центре Москвы, а сам поселился в просторном загородном доме на берегу Клязьминского водохранилища в имении, которое окрестил Бердяевкой. Там у него было три гектара земли, обнесенных высоченным глухим забором, раньше принадлежавших ведомственному пионерскому лагерю. К гектарам прилагался собственный пляж, причал, катер, а еще огромный американский автомобиль со ступенькой и печной трубой; Петя сам водил его на бешеной скорости, не соблюдая никаких правил, сгоняя с дороги замешкавшихся водителей и легко и быстро откупаясь от ментов.
Какие-то люди деликатно, но решительно меня обыскали («Ты чего, совсем охренел?» – спросил я Петю, когда меня наконец пропустили, а он буркнул: «На меня было два покушения»), еще одни бесшумно приносили нам морскую и заморскую еду, третьи отгоняли мух и лягушек, и единственное, чего я не понимал, но не решался у него спросить, – для кого он все это приобрел?
Но, впрочем, Пете там было комфортно, а купавинские разборки ему не грозили. Он был успешен, богат. Конечно, никакой вульгарности, никакого новорусского стиля, ни малиновых пиджаков, ни золотых цепей, никаких дурацких занятий и дорогостоящих увлечений, только защита диких животных («А почему не больных детей, не сирот?» – спросил я сердито. «Это обязанность государства, а у зверей государства нету», – ответил он очень серьезно), но, когда я достал свои сигареты, Павлик изволил выразить неудовольствие их запахом.
– Возьми у меня «Кэмел».
– Я курю то, что курю, – сказал я зло и подумал, что никогда больше не стану иметь с ним дело и ни о чем не попрошу.
А еще через какое-то время Катя объявила, что меня ищет какая-то Рая.
