Сегодня в одиннадцатом часу, когда я копаю грядку под картошку, мимо меня проходят две дамы с маленькой девочкой. Они говорят между собой по-немецки. Останавливаются возле дома и замолкают. Одна совсем пожилая, но бодрая, ухоженная, с белоснежными зубами, из тех европейских женщин, которые так и не становятся старухами до самой смерти. Вторая – вероятно, ее дочь – высокая, сухощавая шатенка лет сорока пяти. Девочка тянет их вперед, но мама и бабушка стоят и не двигаются. У меня интуитивное недоверие к рослым шатенкам, а у них ко мне. Блондинки мне всегда казались более добрыми, понимающими и милосердными.
Меня немки из-за забора не видят и продолжают тихо, печально говорить друг с дружкой. Я разгибаюсь и подхожу к ним с лопатой в руках.
– Вы кого-то ищете? – спрашиваю по-английски, используя present continuous, хотя и не уверен, что это правильно.
Они меня не замечают или делают вид, что не замечают, и я вынужден громче повторить свой вопрос.
– Нет, нет. Не беспокойтесь.
Если переводить на русский, звучит вроде бы вежливо, но в подтексте – отвали, кто ты такой? И оттого я, наоборот, беспокоюсь. А девочка смотрит на меня выжидающе. Надеется, что я заругаюсь и прогоню непрошеных гостей. Они же стоят и не уходят, как будто имеют право тут стоять, а меня для них по-прежнему не существует.
– Может быть, вы раньше жили в этом доме?
Младшая смотрит удивленно, потом переводит мой вопрос матери. Та вздрагивает и качает головой:
– Нет.
Девочка показывает мне язык.
– Трауди! – женщины делают ей внушение.
– А где цветы? – спрашивает вдруг девчонка по-английски же.
– О каких цветах ты говоришь, малыш?
– Бабуля говорила, что здесь было много цветов. Зачем вы их выкопали?
– Я ничего не…
– И дом? Почему он такой ужасный? – девочка машет рукой в сторону осыпающегося фасада, и ее хорошенькое личико искажает такая же хорошенькая гримаса. – Вы что, за ним совсем не следите? За домом надо ухаживать.
– Гертруда! Перестань сейчас же! – это, конечно, если я правильно понимаю немецкую речь, но у меня складывается ощущение, что мамаша говорит нечто даже более выразительное и хочет ее отшлепать, и только мое присутствие – она наконец вынуждена его признать – не позволяет этого сделать. Шатенка с силой хватает дочку за руку, и все вместе они идут в сторону леса, который, по словам Улисса, принадлежит Ватикану. Так было в течение многих веков, пока при социализме чехи не забрали лес себе, а теперь пришлось возвращать. Одиссей мой в прошлой жизни работал в здешних краях лесником и знает о чем говорит. Но не означает ли это, что вернуть придется не только лес и немки пришли сюда именно с этой целью – осмотреть, а впоследствии взять все, что им когда-то принадлежало?
Смотрю вслед уходящим женщинам и снова принимаюсь копать. Девчонка права. Ну ладно, допустим, на ремонт фасада у священника нет денег. Но почему Анна не хочет посадить цветы? У всех соседей в деревне уже вовсю распустились весенние первоцветы, а тут пусто. А как хорошо смотрелись бы в саду клумбы, альпийские горки, кустовые розы, гиацинты – всё, чем так увлечена была моя неверующая бабуля в Купавне и молилась на цветы, когда собирались в дальнюю дорогу ее дети или сдавали экзамены внуки. Конечно, матушка Анна может попросить о своих попечениях у вертограда небесного, но разве не украшают благочестивые христиане земные обители и храмы цветами?
А впрочем, мое ли это дело – где цветы, какой фасад, чей лес, чей дом, чья земля и чье небо? Моя задача – посадить картошку. Поздновато, конечно, надо было бы на полмесяца пораньше, но ничего – и так вырастет, земля неплохая, а на новом месте картошка всегда хорошо растет. Зато осенью, когда меня здесь не будет, они станут жечь вместе с детьми костры и запекать свою картошку, как это делали когда-то мы в купавинском детстве. И не важно, будут они меня вспоминать или нет. Мне кажется, мое присутствие сделает их более дружными. Дети сначала были недовольны тем, что в доме поселился непонятный человек. Они не говорили этого прямо, но и не скрывали. Не здоровались со мной, не отвечали на вопросы, даже не улыбнулись ни разу. Может быть, их так настроила мама, а может быть, я сам вызывал у них недобрые чувства и они не вполне понимали, кто я – рабочий, обслуга или дворецкий; впрочем, для последнего мне не хватает выправки. А теперь привыкли, не настолько, конечно, чтобы по мне скучать, но я все равно хочу их отблагодарить и уйти не один.
