Сначала он не очень понимает, чего я хочу и почему в отсутствие жильцов шарю по помещениям, а после догадывается и устраивает мне экскурсию. Если бы я знал немецкий, он наверняка рассказал бы мне про долгую историю этого дома, а так я могу лишь предположить, что здесь жило много поколений людей, унаследовавших и передававших друг другу суровый дух законов Габсбургской империи. Да, подлинный немецкий дух обитал именно здесь, в этих хмурых горах, которые для немцев то же самое, что для сербов Косово или для русских Дикое поле.
Поднимаюсь выше, и судья подводит меня к полустертой надписи на стене. Впечатление такое, что она состоит из двух частей, созданных в разное время. У меня нет ни карандаша, ни бумаги, и я делаю фотографию на телефоне:
Хозяин удовлетворенно кивает косматой башкой, и, получив от него пропуск, продолжаю свое путешествие. Конечно, больше всего меня интересует закрытая часть книжного шкафа, но ключа от нее нет. Не уверен, впрочем, что этот ключ вообще существует.
Судья же открывать пока ничего не собирается, и я с азартом рассматриваю двери, перила, узоры, петли, ручки, светильники и постепенно забираюсь на самый верх, куда, похоже, не поднимался ни один из нынешних жильцов. Не верю ни в какую мистику, но мне и впрямь жутковато – что ждет меня за тяжелой дубовой дверью, где обитает призрак хозяина? Дверь тоже, скорее всего, закрыта, но, когда я толкаю ее, она внезапно поддается так мягко, словно ее недавно специально смазали.
Ничего особенного за дверью нет. Просто большой чердак, почти что самостоятельный нежилой этаж с ромбовидными окошками. Страшно пыльный, со следами пребывания летучих мышей. Жужжат мухи. Жуки носятся по пустой комнате и собираются меня атаковать. Где-то должен быть крюк, на котором Фолькер повесился. Или след от крюка. На какой-то из этих балок. Стараюсь об этом не думать и ничего себе не представлять. На меня нападает чих, который я изо всех сил сдерживаю, чтоб не привлекать внимания и никого не разбудить, из глаз текут слезы, я пугаюсь собственной тени, вздрагиваю, но не отступаю.
Да, нашу бывшую дачку с этим дворцом не сравнить, строили на века, когда никто не ограничивал право хозяев врастать в свою землю и тянуться к своему небу, но есть у двух строений – купавинского и судетского – общая черта. Она не сразу бросается мне в глаза, однако, когда я гляжу на косые стены и балки, чьи причудливые соединения похожи на человеческие фигурки и всё вместе это напоминает корабль, мне приходит на ум одна мысль. После того как в Купавне по дачам зашастали солдаты из соседней воинской части, хозяева начали частью вывозить свое добро, а частью укрывать. Тогда бабушка моя по совету соседа Василия Семеновича стала прятать вещи на чердаке за обшивкой. Если не знать, никогда не догадаешься, на какую доску и в каком месте надо нажать, чтобы залезть в тайник с посудой и инструментами.
Вот и здесь, кажется, есть нечто похожее. Внимательно смотрю на обшивку. В доме так тихо, что ощущается только присутствие судьи. Это не дыхание, а что-то другое, вроде колыхания воздуха, колебания света и тени, но оно не должно меня сбить, увести в сторону. Пробую нажать на одну доску, на другую, стучу по ним, однако звук везде одинаково глухой. А чердак большой, и я боюсь не успеть. Скоро вернутся хозяева, и я не уверен, что сумею правильно объяснить свои действия.
За косым окном солнце склоняется к долине и проникает сквозь мутное стекло в пространство чердака, и вдруг кто-то другой – не судья, но девушка, легкая, с рассыпанными по плечам золотистыми волосами, похожая на летучую мышь, вспорхнув быстрой тенью, показывает мне нужное место и так же стремительно исчезает в солнечной пыли, а я вижу спускающуюся сверху неприметную полуистлевшую белесую веревочку, скорее даже тоненький шнурок. Дергаю за него, потом опять чихаю, как Карабас-Барабас, и открываю потаенную дверку. У меня замирает дух, а из тайника высыпается время: фотоаппарат, похожий на Катин «Любитель», зонтики, открытки, значки, детские игрушки, куклы, елочные украшения, деревянные лошадки, карусель, Библия с позолоченным переплетом, шесть оловянных солдатиков, и все это напоминает ковер, который я каждый день видел в детстве в Купавне и мечтал в нем очутиться, – ну правильно, дядюшка же привез его из Германии.
