Было понятно, что она, Родина-мать, как сооружение и как символ пережила множество разных эпох.
Поставили ее к юбилею Победы, в 1965 году.
Тогда это было в полном смысле слова, я думаю, место народного поклонения. Цветы несли не «от администрации», а от себя лично. У многих тут погибли вполне себе реальные люди – со своими привычками и лицами. Ну и государство, конечно, старалось – бесконечные митинги и «мероприятия». Речи и парады. Речи и парады.
Потом была «смута» (как теперь почти официально называют наши лучшие годы в учебниках истории).
Во-первых, много нового узнали о той же войне, во-вторых, денег не было, чтоб поддерживать такую махину. Речь шла (на уровне городских властей) даже о временном демонтаже. Чтоб залатать трещины, особенно в районе головы.
Но на демонтаж не решились.
Потом наступила «эпоха возрождения».
Опять поклонение, речи и парады. Я смотрел на этих мужчин в белых рубашках, на женщин, которые восторженно щебетали что-то своим детям. Смотрел на этих туристов, щелкающих смартфонами бесконечно.
Что ж, речи и парады не кончаются. И не кончатся никогда. Да и не должны вроде кончаться.
Но что-то меня смущало.
Я пытался понять (сам себя, свои чувства), сделал для памяти несколько фотографий. Ну, скажем, там есть стена, как часть мемориала – со словами Василия Гроссмана: «Железный ветер бил им в лицо, а они все шли вперед, и снова чувство суеверного страха охватило противника: люди ли шли в атаку, смертны ли они?!»
Я сразу понял, что это Гроссман, хотя саму цитату, конечно, не помнил, а авторство на стене, пардон, не указано, хотя за роман «За правое дело», первую часть дилогии, Гроссман получил Сталинскую премию, до второй части он был вполне официальным и очень видным советским писателем, а потом его почти посадили, роман изъяли «навсегда», конфисковали все экземпляры, кроме одного, но два остались, и один попал за границу, а второй висел в авоське на чердаке лет двадцать. У знакомых в Наро-Фоминске.
И вот я смотрел на эту стену с этими словами Гроссмана и думал: ну как же так. Вот главные же выбрали слова, ну так получается, для этой стены, а автора этих слов фактически репрессировали, не дожил он до славных дней публикации, умер, а мог бы жить, и слова от него тут остались.
Их
Вообще рассказывать обо всех подробностях мемориала нет смысла, я зашел, конечно, в зал воинской славы, где фамилии погибших от пола до потолка, тысячи и тысячи, и ходит раз в час почетный караул, и опять снимают на камеры, и опять эта торжественная мрачная пышность, и все хорошо, все красиво и правильно, но не в этом, не в этом была главная суть.
А главная суть была тогда, когда я встал у самого подножия и попытался сфотографировать Родину-мать снизу, прямо от подножья.
Я стоял у ее ноги, у ступни, если говорить точнее.
Ступня была громадной настолько, что подавляла воображение. Казалось, что эта циклопическая ступня, вылепленная досконально, ступня женщины атлетического сложения, со всеми мускулами, жилками, костями, принадлежит все-таки какому-то живому существу.
Живому и громадному, и потому страшному.
Она возвышалась надо мной, над всеми, над Волгой, над землей, над страной и высоко воздымала свой меч.
– Пап, ну ты идешь? – нетерпеливо крикнул одуревший от немыслимой жары Митя. – Нам пора уже давно ехать!
Я помахал ему рукой и в последний раз сфотографировал ступню.
Стаканчик из-под кока-колы я довез до Москвы.
С тех пор он стоит у меня в квартире на видном месте, рядом с различными памятными сувенирами. Дипломами и наградами.
Это обычный картонный стаканчик, красный. И я не хочу его выбрасывать.
