Джеки упомянула об этом Марку Ларкину, всего несколько дней до того ставшему моим боссом, но он зарубил идею на корню.
Он сказал, что я ему нужен для его последующего скачка. Я должен буду помочь ему перейти через «междуцарствие», как он напыщенно выразился.
Он остановил мое продвижение, мой собственный гигантский скачок вперед, мой нырок рыбкой в Озеро Респектабельности только из-за того, чтобы оставить меня под своим началом.
Вилли был прав. Парень должен уйти.
Когда я добираюсь домой, все вокруг кружится в мокрых брызгах, словно внутри гигантского блендера. Снег у меня в волосах, на плечах, а носки промокли. Стоя у подъезда, я пытаюсь нащупать в кармане ключи, но не могу найти их… Я слишком пьян, чтобы сразу вспомнить, почему их там нет.
Я нажимаю на несколько звонков, и вскоре кто-то впускает меня внутрь. Лифт волочит меня на нужный этаж, и я вваливаюсь в квартиру, обнаружив ключи под ковриком.
На кухонном столе лежит послание от Оливера. У него мелкий четкий почерк, и записка похожа на компьютерную распечатку, сделанную восьмиигольчатым «Палатино»: «Имел классный перепихон. Никакого бардака. Будь здоров».
Я мну записку и сажусь на диван, тупо глядя на мокрые следы на ковре, ведущие ко мне.
Потерял ли я Айви и нашел ли Лесли? Хотел ли я этого? В каком направлении я двигаюсь?
Я раздеваюсь и слушаю старый радиатор в своей спальне, который плюется, шипит и булькает, но в комнате все равно холодно… Как такое может быть? Что за здание… этот сарай может рухнуть в любую секунду, развалившись на миллион кирпичиков, и кануть в небытие, не оставив даже легенды об Уродливом Доме с пивными лужами на лестницах, табачным дымом и смрадом.
Я падаю в кровать, но тут же подпрыгиваю, потому что натыкаюсь на что-то твердое, маленькое и липкое.
Нырнув под одеяло, я выуживаю каблук черного цвета. К нему прилеплен маленький шарик жевательной резинки.
«Апрель — самый жестокий месяц», — предположил однажды один из величайших поэтов уходящего века, а затем на десяти, или около того, языках пространно объяснил нам, почему это так. Что-то связанное с сиренью и крысиными тропами. Что-то о вставной челюсти и граммофоне.
Но так ли жесток апрель на самом деле? Ведь взамен холодного снежного покрывала Земля надевает чудесный зеленый наряд в обрамлении кистей сирени?
В каждом номере «Ит» полстраницы отводится под Письмо редактора Регины Тернбул, сопровождаемое ее размытой черно-белой фотографией (я уверен, что для этого снимка ей пришлось встать на связку из пяти телефонных справочников). Не Регина пишет это Письмо. Оливер пишет его, Лиз пишет его, его пишем мы с Вилли. Дается короткий абзац или два о самом месяце («Март, возможно, не был так благосклонен к Юлию Цезарю, но…»), а затем ты продолжаешь в том же духе — это самая трудная часть, — углубляясь в дебри содержания номера. Соединение материала о Дне Благодарения со статьей Ника Тумея о Клаусе фон Бюлове или дифирамбов марту, входящих, словно лев в клетку, в статью Тони Ланцета о похищенных произведениях искусства во времена Холокоста, требует обычно введения всего одного притянутого за уши предложения, что не так уж сложно.
Но если дождливый апрель и в самом деле так пренеприятен, то как он смог принести нам чреду замечательных статей Габриэллы Атуотер об Итане Хоуке в кругу семьи и на съемочной площадке, репортажи Эммы Пилгрим из Белого Дома и самолета президента, а также статью Марка Ларкина о скандальной Миранде Беквит, содержанке Далласа?
По какому-то стечению обстоятельств мне всегда выпадает писать Письмо для апрельского номера. Три года подряд мне удавалось крутить одну и ту же шарманку: «Апрель — самый пренеприятный месяц». Я стал похож на фокусника, который знает лишь один избитый трюк с вытаскиванием гротескных метафор Т. С. Элиота из шляпы. Никто ни разу не высказался на этот счет, никто никогда не жаловался… Я даже не знаю, заметил ли эту халтуру кто-нибудь вообще. Может быть, Регина эти письма даже не читает.
