Копия переписана Лотом, на ней стоит гриф «Секретно», а почерком Гриблена приписано место хранения. Я помню, что читал оригинал, застряв в каком-то богом забытом гарнизонном городке прошлой зимой: в моем убогом жилище тогда словно появился букет с бульвара Сен-Жермен.
– Это написано моим агентом Жерменом Дюкассом. Он сообщает о закрытии операции, которую я проводил против немецкого посольства. Когда он пишет «шедевр закончен», то имеет в виду, что квартира, арендованная нами, благополучно оставлена. Робер Уден – псевдоним полицейского агента Жана-Альфреда Девернина, он работал на меня, когда я проводил расследование по Эстерхази.
– Так, – говорит Пельё, словно поймав меня. – Значит, Ж. – мужчина?
– Да.
– И в то же время он «целует вам руку»?
Я думаю о том, как посмеялся бы Дюкасс, увидев на лице генерала выражение отвращения и недоверия.
– Не ухмыляйтесь, полковник! – одергивает меня Пельё.
– Извините, генерал. Признаю, Дюкасс – жеманный молодой человек и в некоторых отношениях глуповат. Но он хорошо сделал свою работу и абсолютно надежен. Это всего лишь шутка.
– А Калиостро?
– Еще одна шутка.
– Простите меня, полковник, но я простой семейный человек. Я не понимаю таких «шуток».
– Калиостро был итальянским мистиком – Штраус написал о нем оперетту «Калиостро в Вене», шутка в том, что вряд ли можно найти другого человека, более чуждого мистике, чем Девернин. В этом-то и вся ирония. Все это совершенно безобидно, генерал, заверяю вас. Но подозрительные умы из статистического отдела явно использовали письмо, чтобы состряпать дело против меня. Я надеюсь, что в какой-то момент вашего расследования вы найдете автора этих фальшивок, которые имели целью опорочить мое имя.
– Напротив, я считаю, что вы сами опорочили свое имя, полковник, связавшись с этим кружком психопатических гомосексуалов и спиритов! И, насколько я понимаю, упоминаемая здесь графиня есть мадемуазель Бланш де Комменж?
– Да. На самом деле она не графиня, но иногда ведет себя как настоящая аристократка.
– А Полубог и Добрый Бог?
– Это прозвища, выдуманные мадемуазель де Комменж. Нашего общего друга капитана Лаллемана она называет Полубогом. Боюсь, но Добрый Бог – это я.
Пельё презрительно смотрит на меня: к моим прочим грехам теперь еще можно добавить и богохульство.
– А почему капитана Лаллемана назвали Полубогом?
– Потому что он любит Вагнера.
– И он тоже часть еврейского кружка?
– Вагнер? Очень в этом сомневаюсь.
Это, конечно, ошибка. Остроумие в таких обстоятельствах губительно. Я понимаю это в тот самый момент, когда слова слетают с моих губ. Майор, капитан и даже секретарь улыбаются. Но лицо Пельё словно каменеет.
– В той ситуации, в которой вы оказались, полковник, нет ничего смешного. Эти письма и телеграммы в высшей степени обличительны. – Он возвращается к началу досье. – А теперь поговорим еще раз о расхождениях в ваших показаниях. Почему вы ложно заявили, что «пти блю» попала к вам в конце апреля прошлого года, тогда как на самом деле ее склеили из обрывков в начале марта?..
Допрос продолжается целый день – те же вопросы повторяются снова и снова с целью поймать меня на лжи. Я знаком с такой методикой, и Пельё использует ее безжалостно. В конце дневного допроса он смотрит на старинные серебряные карманные часы и говорит:
– Продолжим завтра утром. А пока, полковник, вам запрещается говорить с кем бы то ни было или выходить более чем на минуту из-под присмотра приставленных к вам офицеров.
Я встаю и отдаю честь.
На улице уже темно. В приемной Мерсье-Милон отдергивает край шторы и смотрит вниз на толпу репортеров, собравшихся на Вандомской площади.
– Мы должны уйти через другой выход, – говорит он.
Мы спускаемся в подвал, проходим по пустой кухне к двери, выходящей во двор. Начался дождь. В темноте кажется, что куча мусора двигается и шевелится, как нечто живое, мы проходим мимо нее, и я вижу влажные коричневые спины крыс, роющихся в гниющих отбросах. Мерсье-Милон находит калитку в стене, через которую мы попадаем во внутренний сад Министерства юстиции. Мы проходим по лужку – почва хлюпает у нас под ногами, – а там попадаем на улицу Канбон. Несколько журналистов, расставленных здесь и там, видят, как мы появляемся из стены рядом с уличным фонарем, и нам приходится бежать две сотни метров до стоянки такси на улице Сен-Оноре, где стоит один-единственный экипаж. Мы отъезжаем в тот момент, когда преследователи догоняют нас.
