– Вы обвиняетесь в государственной измене за предоставление агенту иностранной державы документов, поименованных в сопроводительной записке, названной «бордеро». Закон дает вам право высказаться в свою защиту. Вот вам «бордеро». – Он кивает судебному чиновнику, который передает документ заключенному.
Дрейфус разглядывает бумагу. Его трясет, кажется, он вот-вот потеряет контроль над собой. Наконец своим странным голосом – бесстрастным, даже когда самого переполняют эмоции, – Дрейфус говорит:
– Я невиновен. Я клянусь, полковник, как утверждал и в тысяча восемьсот девяносто четвертом году. – Он замолкает, пытается взять себя в руки – и видеть его попытки мучительно. – Я могу вынести все, полковник, но клянусь еще раз честью моего имени и моих детей: я невиновен.
В течение остальной части утра Жуос пункт за пунктом разбирает с Дрейфусом содержание «бордеро». Его вопросы резкие, обвинительные. Дрейфус отвечает на них сухо, технически, словно он свидетель-эксперт в чьем-то чужом процессе: нет, он ничего не знал о гидравлическом тормозе 120-миллиметрового орудия; да, он мог бы получить сведения о войсках прикрытия, но он никогда не подавал запроса на эту информацию; то же самое касается планов вторжения на Мадагаскар – он мог бы запросить их, но не делал этого; нет, полковник ошибается – его не было в Третьем департаменте, когда в артиллерийские подразделения были внесены изменения; нет, офицер, который заявил, будто передал ему копию инструкции по стрельбе, тоже ошибается – у него на руках никогда не было этого документа; нет, он никогда не говорил, что Франции было бы лучше под немецким правлением, определенно не говорил ничего подобного.
Сквозь двойной ряд окон зал нагревается, как парник. Все потеют, кроме Дрейфуса, который привык к тропическому климату. Эмоции по-настоящему одолевают его только раз, когда Жуос оглашает старую газетную утку, будто он сознался в день его разжалования капитану Лебрану-Рено.
– Я ни в чем не сознавался.
– Но тому есть другие свидетели.
– Я никого не помню.
– Тогда какой разговор состоялся между вами?
– Это был не разговор, полковник. Это был монолог. Меня вот-вот должны были вывести к громадной толпе, которую сотрясала патриотическая ярость. И я сказал капитану Лебрану-Рено, что хочу прокричать о моей невиновности в лицо всем им. Я хотел сказать только то, что я невиновен. Никакого признания не было.
В одиннадцать часов заседание прекращается. Жуос объявляет, что четыре следующих дня слушаний будут проходить при закрытых дверях, чтобы судьи могли ознакомиться с секретными документами. Публику и прессу в зал не пустят. Как и меня. Свидетелем меня вызовут не раньше чем через неделю.
Дрейфуса уводят так же, как и привели, и он ни разу не смотрит в мою сторону, потом все мы выходим под нещадное августовское солнце, журналисты спешат по улице к операторам телеграфа, чтобы быть первыми, кто сообщит, как выглядит заключенный с Чертова острова.
Эдмон, у которого нюх на всё изысканное в нашей жизни, нашел ресторанчик неподалеку от нашего жилья – «тайное сокровище, Жорж, это настоящий Эльзас» – «Три ступеньки» на улице д’Анртен, в сельской гостинице на краю города. Мы идем туда на второй завтрак, поднимаемся по склону холма под жарким солнцем, сопровождаемые моими телохранителями. Ресторанчик располагается в фермерском доме, которым владеют супруги Жарле, – при доме сад для отдыха, фруктовые деревья, конюшни, сарай и свинарник. Мы сидим на скамьях под деревом, пьем сидр, вокруг жужжат пчелы, а мы обсуждаем утренние события. Эдмон, который никогда не видел Дрейфуса, замечает его необыкновенную способность внушать неприязнь:
– Почему каждый раз, когда он заявляет: «Я невиновен», даже те, кто наверняка знает, что так оно и есть, не слышат в его словах убедительности?
В этот момент я замечаю группу жандармов – они стоят на другой стороне улицы, разговаривают.
Жарле приносит тарелку с деревенским паштетом.
– Двое из этих господ с нами, а кто остальные? – показывая на жандармов, спрашиваю я его.
– Они охраняют дом генерала Сен-Жермена, мсье. Он командует армией в этом районе.
– И ему необходима полицейская защита?
– Нет, мсье, это не для него. Для человека, который остановился в его доме, – генерала Мерсье.
– Ты слышал, Эдмон? Мерсье живет в доме напротив.
– Это замечательно! – громко смеется Эдмон. – Мы должны захватить плацдарм близ позиций противника. – Он обращается к хозяину: – Жарле, с этого момента я плачу за столик для десятерых на каждый второй завтрак и обед на все время процесса. Вы не возражаете?
