– Мсье председатель, извините, но я хочу допросить свидетеля.
– Конечно, мэтр Лабори, – хладнокровно глядя на часы, отвечает Жуос, – но уже первый час, а завтра воскресенье. У вас будет возможность сделать это в половине седьмого утра в понедельник. До этого времени объявляется перерыв.
Показания Мерсье, по всеобщему мнению, признаны катастрофой – мрачное разочарование для его сторонников, поскольку он не смог предоставить обещанного доказательства вины Дрейфуса. А его противникам это дает дополнительный шанс, поскольку Лабори, который считается самым агрессивным специалистом по перекрестным допросам в парижской коллегии, имеет теперь возможность допросить генерала по секретным документам. Лабори только необходимо подобающее снаряжение, и утром в воскресенье я направляюсь к нему, чтобы помочь подготовиться. У меня нет никаких сомнений: я готов окончательно разрушить руины моей клятвы соблюдения конфиденциальности: если Мерсье может говорить о вопросах, затрагивающих национальную безопасность, то могу и я.
– Суть вопроса с Мерсье, – говорю я, когда мы с Лабори уединяемся в его временном кабинете, – состоит в том, что без него не было бы никакого дела Дрейфуса. Это он приказал ограничить поиски шпиона Генеральным штабом – первая и фундаментальная ошибка. Это он приказал содержать Дрейфуса в одиночном заключении, чтобы сломать его. И именно Мерсье приказал сфальсифицировать секретное досье.
– По этим трем пунктам я его и буду допрашивать. – Лабори наскоро делает записи. – Но мы не станем утверждать, что он все это время знал о невиновности Дрейфуса?
– Не с самого начала. Когда Дрейфус отказался признать свою вину и они поняли, что у них против него ничего нет – только почерк на «бордеро», вот тогда-то они, насколько я понимаю, и запаниковали и стали фабриковать улики.
– И вы думаете, что Мерсье знал это?
– Определенно.
– Каким образом?
– В начале ноября Министерство иностранных дел взломало шифрованную итальянскую телеграмму, из которой стало ясно, что Паниццарди до этого времени не знал о существовании Дрейфуса.
Лабори, не переставая писать, вскидывает брови:
– И эту телеграмму показали Мерсье?
– Да, расшифровка была показана ему лично.
Лабори перестает писать, откидывается на спинку стула, постукивая карандашом по блокноту.
– Значит, он более чем за месяц до начала суда знал, что письмо «опустившийся тип Д.» не имеет никакого отношения к Дрейфусу? – Я киваю. – Но он не остановился и показал его судьям вместе с запиской, в которой указывал на необходимость доказать вину Дрейфуса?
– Ту же позицию он отстаивал и вчера. Бесстыдный человек!
– Так что же статистический отдел сделал с итальянской телеграммой? Предположительно, просто проигнорировал ее?
– Хуже: они уничтожили полученный военным министерством экземпляр и вместо него изготовили подложный, из которого вытекало, что Паниццарди знал Дрейфуса.
– И ответственность за это несет Мерсье?
– Я много месяцев думал об этом и пришел к убеждению, что так оно и было. Есть и много других с грязными руками – Сандерр, Гонз, Анри, – но инициатором стал Мерсье. Именно он должен был остановить следствие против Дрейфуса в тот момент, когда увидел телеграмму. Но он знал: это нанесет ему сильнейший политический ущерб. Если же он успешно проведет процесс, то патриотическая волна может внести его прямо в Елисейский дворец. Это было глупое заблуждение, но что с него взять – Мерсье очень недалекий человек.
Лабори возвращается к записи:
– А тот другой документ из секретной папки, что он цитировал вчера, – доклад полицейского Гене? На этом его можно прищучить?
– Этот документ, безусловно, тоже был сфальсифицирован. Гене сообщал, что испанский военный атташе, маркиз Вал Карлос, сказал ему, будто у немцев есть шпион в разведывательном департаменте. Анри поклялся, что Вал Карлос говорил ему о том же тремя месяцами позднее, и это использовалось против Дрейфуса на первом суде. Но посмотрите на язык – он совершенно неадекватный. Я, обнаружив этот документ, поговорил о нем с Гене – никогда не видел такого изворотливого человека.
– А нам не стоит вызвать Вала Карлоса свидетелем? Попросить его подтвердить эти слова?
– Попробовать можно, хотя я уверен, что он сошлется на дипломатический иммунитет. Почему бы вам не вызвать Гене?
– Гене умер пять недель назад.
Я удивленно смотрю на него:
– Умер? От чего?
– «Закупорка мозговых сосудов» – так сказано в медицинском заключении, не знаю, что уж это может означать. – Лабори покачивает своей крупной головой. – Сандерр, Анри, Лемерсье-Пикар, а теперь и Гене… эта секретная папка – настоящий договор, скрепленный кровью.
В понедельник я встаю в пять часов, тщательно бреюсь, одеваюсь. Мой пистолет лежит на тумбочке рядом с кроватью. Я беру его и, взвешивая в руке, задумываюсь, потом убираю в комод.
В дверь раздается тихий стук, я слышу голос Эдмона:
– Жорж, ты готов?
