– Мой коллега капитан Тевене получил аналогичную просьбу, – говорит Кальмон-Мезон.
– Позвольте взглянуть?
Он дает мне второе письмо. Оно составлено почти тем же языком, что и первое:
– Вы дали ему ответ?
– Мы отправили ему подтверждение получения: «Ваша просьба находится на рассмотрении у министра».
– Могу я их взять?
Кальмон-Мезон отвечает, словно цитируя юридическую формулу:
– Министр просил меня передать вам, что он не видит препятствий к использованию этих писем в вашем расследовании.
Я возвращаюсь в свой кабинет, сажусь за стол, кладу перед собой письма. Почерк аккуратный, правильный, буквы не теснятся на строке. Я почти уверен, что видел его прежде. Поначалу я думаю, что причина в сходстве почерков Эстерхази и Дрейфуса, чью почту я много часов изучал в последнее время.
Потом я вспоминаю «бордеро» – сопроводительную записку, извлеченную из мусорной корзинки Шварцкоппена, на основании которой Дрейфус получил пожизненное за измену.
Я снова смотрю на письма.
Нет, это невозможно…
Я встаю словно сомнамбула, делаю несколько шагов по ковру к сейфу. Мои руки чуть дрожат, когда я вставляю ключ в скважину. Конверт с фотографией «бордеро» все еще лежит там, где его оставил Сандерр: я уже несколько месяцев собираюсь отдать его Гриблену, чтобы он оприходовал его в своем архиве.
«Бордеро» в копии представляет собой колонку в тридцать узких строк, написанных от руки, – без даты, без адреса, без подписи:
В последнем пункте пояснение:
Ведущий графолог Парижа под присягой показал, что это почерк Дрейфуса. Я несу фотографию на свой стол и кладу между двумя письмами от Эстерхази. Наклоняюсь, чтобы разглядеть получше.
Два письма и «бордеро» написаны одной рукой.
Несколько минут я сижу неподвижно, держу фотографию. Я словно высечен из мрамора Роденом: «Читатель». Больше всего меня завораживает не столько одинаковый почерк, сколько содержание – одержимость артиллерией, предложение инструкции в виде копии, записанной под диктовку, угодливый торгашеский тон: вылитый Эстерхази. Я несколько секунд – как это было и в случае, когда появилась «пти блю», – прикидываю: не стоит ли немедленно отправиться к министру и выложить ему улики. Но опять я понимаю, что это было бы глупо. Четыре моих золотых принципа сейчас еще актуальнее, чем всегда: не прыгай через три ступеньки, подходи к вопросу бесстрастно, избегай поспешных суждений, не доверяйся никому, пока не получишь неопровержимых доказательств.
Я беру два письма, расправляю на себе мундир и иду в кабинет Лота. Медлю перед его дверью, потом стучу и захожу, не дожидаясь ответа.
