Я перечитал составленное дю Пати резюме этой легкомысленной белиберды. Неужели тут есть хоть какой-то смысл? Я знаю, как и по каким правилам работает Первый департамент. Незаметно похитить что-либо, имеющее размеры архитектурных планов, практически невозможно. Даже если бы ему это и удалось, их отсутствие тут же заметили бы. Но насколько мне известно, никаких пропаж документов там не отмечалось. Значит, Дрейфус, предположительно, скопировал их и вернул на место – об этом они хотят сказать? Но как можно сделать столько копий за такой короткий срок? И как ему удалось незаметно вернуть оригиналы в сейф? Не совпадают и даты. Дрейфус поступил в Первый в июле 1893 года, но, по докладу Анри, Шварцкоппен имел некие украденные планы уже в июне. Да и характеристика, данная «Д.» немецким атташе, – «псих» – применима к педантичному Дрейфусу не больше, чем «опустившийся тип».
Я запираю конверт в сейф.
Прежде чем отправиться домой, я захожу в министерство, чтобы договориться о встрече с Буадефром. Сегодня дежурит Поффен де Сен-Морель. Он говорит мне, что начальника Генштаба не будет до вторника.
– Могу я сообщить ему предмет разговора?
– Я бы предпочел этого не делать.
– Секретные материалы?
– Именно.
– Больше можете не говорить. – Он записывает меня в журнал на десять часов. – Кстати, – спрашивает де Сен-Морель, – вы следили за этим делом со стариком Фуко – о каком-то немецком шпионе?
– Да, следил, спасибо.
– Там ничего нет?
– Ничего.
Субботу я провожу в своем кабинете – пишу доклад Буадефру: «Записка контрразведывательной службы о майоре Эстерхази из Семьдесят четвертого пехотного». Записка требует тонкой проработки. Я делаю несколько фальстартов. Описываю в общих словах обстоятельства получения нами «пти блю», расследование сомнительного поведения Эстерхази, информацию от Куэрса о том, что у немцев, которых я шифрую незамысловатым кодом «Х», все еще есть шпион во французской армии, сходство почерков «бордеро» и Эстерхази, бросающееся в глаза даже непрофессионалу. Мой доклад занимает четыре листа, исписанные убористым почерком. Заканчиваю я следующим:
Я сжигаю свои записки и черновики в очаге, потом запираю доклад в сейфе вместе с секретной папкой. Материал слишком чувствителен, чтобы доверять его внутренней почте. Я передам его из рук в руки.
На следующее утро я отправляюсь в Виль-д’Авре на второй завтрак с моими родственниками Гастами. «Ла Ронс» – красивый дом, крытый красной черепицей, – стоит на принадлежащем семье участке земли близ главной дороги в Версаль. День прекрасный. Жанна приготовила пикник, ностальгически напоминающий детство в Эльзасе: утиный паштет, «пылающий пирог»[42] и квашеную капусту с мюнстерским сыром. Все должно быть прекрасно. Но мне никак не отделаться от теней на улице Юниверсите. Я чувствую себя взволнованным и бледным рядом с моими расслабленными и загорелыми друзьями, хотя и пытаюсь не показывать своих чувств. Эдмон вытаскивает старую тележку из конюшни, укладывает в нее плетеную корзинку с едой, одеяла и вино, потом катит ее по лужку, а мы все следуем за ним.
Я поглядываю, не появилась ли Полин, наконец, словно невзначай, спрашиваю мою сестру, не знает ли она, появится ли Полин, но Анна говорит мне, что Полин решила провести еще одну неделю в Биаррице с Филиппом и девочками. Она внимательно смотрит на меня, потом говорит:
– Судя по твоему виду, тебе бы тоже не помешал отпуск.
– Я вполне здоров. К тому же сейчас отпуск для меня невозможен.
– Но, Жорж, тебе просто необходимо сделать его возможным!
– Да, я знаю. Сделаю, обещаю тебе.
– Ты бы не работал с утра до ночи, будь у тебя жена и семья, дом, куда бы ты спешил с работы.
– Господи боже, только не надо опять об этом! – смеюсь я. И, закурив, пресекаю все дальнейшие разговоры на эту тему.
С песчаной тропинки мы сворачиваем в лес. Вдруг Анна говорит:
– Правда, это очень грустно. Ты ведь понимаешь, что Полин никогда не уйдет от Филиппа? Из-за девочек.
– Ты это о чем? – вздрагиваю я.
Анна смотрит на меня, и я понимаю, что притворяться не имеет смысла. Сестра всегда видела меня насквозь.
– Я и не думал, что ты знаешь…
– Господи, Жорж, да об этом все знают! Много лет знают!
«Все!» «Много лет!» Я чувствую приступ раздражения.
– Но с чего ты взяла, – бормочу я, – будто я хочу, чтобы она ушла от него?
