– А я на этой проклятой работе так устала, так устала… А тут дурачок наш Тормашка всей кафедре на два дня номера в каком-то подмосковном пансионате снял. Солнышко, речка, шашлычки, тишина, бабочки… Я съезжу, пожалуй, с девчатами с кафедры… (на словах «девчатами с кафедры» – было ударение).
– Поезжай, конечно.
– Ты это говоришь как-то равнодушно. Ты ведь должен радоваться, что у меня появилась возможность отдохнуть.
– У меня просто голова другим занята. Устала – отдохни.
– Ты меня еще любишь?
– Угу.
В двухместном номере полигонной гостиницы Гаевский квартировал вместе с майором Дымовым. Дымов лежал на солдатской панцирной кровати, которая глухо и органно поскрипывала, когда он переворачивался. Эту кровать в номере поставили дополнительно, – всем специалистам, приехавшим из Москвы для подготовки предстоящего в сентябре испытательного пуска ракеты, не хватило мест.
Гаевскому досталась широкая «штатная» кровать с травяным матрасом, продавленным посредине настолько, что полковник лежал на нем, как в канаве.
Луна светила в окно так ярко, что Гаевский заметил даже таракана, деловито расхаживающего вперед-назад по сопливому кондиционеру. Дымов убил его домашним тапком. В этот момент на тумбочке у кровати Гаевского снова глухо забренчал мобильник. Звонила Наталья:
– Я тысячу раз прошу прощения за этот поздний и нахальный звонок… Тебя там астраханские комары еще не съели? Ты еще не спишь?.. Я тоже не сплю. И почему-то… Думаю о тебе…
– А я о тебе.
Он то тихо бубни л, то говорил с ней почти шепотом, и с наслаждением слушал ее теплый, певучий голос, в который все больше влюблялся.
Закончив разговор с Натальей, Гаевский бросил в тишину:
– Ты спишь?
– Нет, не сплю, – отозвалась тишина голосом Дымова.
– Извини, я не разбудил тебя?
– Нет-нет, я не сплю. Я о жизни думаю. И, честно говоря, завидую вам. Извините, но я слышал, как вы по телефону только что с кем-то разговаривали. Можно я вам бестактный вопрос задам?
– Валяй.
– Вы ведь сейчас не с женой говорили, правда? Так с женой в вашем возрасте уже не говорят.
– По-разному говорят.
– Нет-нет, так, как вы сейчас говорили, с женами уже не разговаривают. Я вот лет на пятнадцать моложе вас, женат уже сколько? Да двенадцать лет уже, а ворковать вот так с женой по телефону разучился. Ну разве что в спальне… Вы ведь знаете, – когда мужику чего-то надо, он уже так воркует, так воркует… А вы ведь сейчас не с женой разговаривали, правда?
Тишина в номере.
Лишь еле слышно было, как по-бабьи тяжко вздыхает холодильник.
Молчит, молчит, молчит Гаевский. Думает, как половчее ответить майору – к черту послать, наврать или правду сказать? В конце концов, чего этот чужой, в сущности, человек, в душу лезет?
Не дождавшись быстрого ответа, Дымов вскинулся на подушке:
– Вы уже спите, Артем Палыч?
– Нет, не сплю.
– Если вы считаете мой вопрос бестактным, – я приношу вам глубочайшие извинения и забираю свои слова обратно. Но я не хам и не нахал, я просто любопытный. И что-то еще не понимаю в жизни.
Гаевский:
– Не будем играть в кисейных барышень… Ты задал мне не бестактный, а трудный вопрос. Но если я честно отвечу на него, дай мне слово офицера, что будешь крепко держать язык за зубами… И тогда я без лукавства отвечу на твой вопрос.
Дымов:
– Даю слово офицера… Но кажется мне, что эта моя клятва бесполезна, Артем Палыч. Я, кажется, догадываюсь, с кем вы сейчас говорили… И я тоже хочу быть честным перед вами. Вы говорили с Натальей Абрикосовой… О вашем флирте с ней народ наш еще с весны поговаривает. Вы же во время обеденного перерыва почти каждый день с ней в баре любезничаете. У вас роман?
Гаевский и на сей раз медлил с ответом – подбирал гладкие, как морская галька, слова:
– Ну как тебе сказать… Приятная женщина…
– Ничего себе приятная! Это же женщина мечты! Да за ней до вашего прихода в институт лучшие кобели стадами гонялись! И отскакивали ни с чем. А вы пришли, и… И первый приз – ваш… Везучий вы человек, Артем Палыч! Ох, везучий. Такую бабу отхватить!
Гаевский:
– Прошу тебя… При мне больше никогда слово «баба» не произноси.
– Поал… Все поал, Артем Палыч… Великая женщина, вели…
Уснул, захрапел Дымов.
«Великая женщина… Великая женщина», – с наслаждением думает Гаевский и тоже засыпает.
В Москву он вернулся лишь через две недели, – слишком много было возни с настройками «карандаша». Очередные испытательные пуски намечались на конец сентября.
На потолке темной спальни Гаевских мерцали разноцветные отсветы рекламы ресторана «Ишак». Людмила упоительно спала рядом. Ему было жаль будить ее. Эх, то ли было в молодости! Он возвращался с учений в пыльной и пропахшей потом и горелым порохом полевой форме, а молодая жена его бросалась ему в объятия, жадно целовала и говорила многозначительно:
– Я тааак соскучилась!
И он, кое-как обтершись банным полотенцем, голым бежал к ней в спальню, где ждала его Людмила, и сбрасывала с себя белую простыню безо всякого стыда.
А сейчас: «Я что-то устала. Давай утречком». И это – после двух недель расставания.
