Иногда Наталья отвлекалась от чтения книги, тонкой белой рукой брала фужер с ликером, мелкими, смакующими глотками пила его и долгим, смелым, зазывным взглядом смотрела на Гаевского, – он же короткими мазками кисти сосредоточенно наносил краски на холст. Этот ее взгляд каким-то магическим образом отвлекал его от работы, – он чувствовал его на себе даже затылком, он будто говорил Гаевскому: «Ты не изображать на картине, а любить меня должен».
И дважды мягко щелкал замок входной дачной двери, и шумела вода в душе, и Леонард Коэн много раз подряд пел одно и то же – «Танцуй со мной до конца любви», и билась на влажных белых простынях великолепно сложенная обнаженная женщина в любовной лихорадке, – издавая протяжные нежные стоны, которые сводили Гаевского с ума…
Все шло к тому, что он должен был остаться у нее на ночь. Но он не остался. За четверть века жизни с Людмилой ни разу не было так, чтобы он не возвращался на ночь домой. Правда, – за исключением тех случаев, когда был на учениях, в командировке или в санатории.
Поздняя вечерняя электричка с мерным лязганьем колес на стыках рельсов неслась к Москве. Гаевский и в Мамонтовке, и уже в вагоне несколько раз звонил жене – не беспокойся, со мной все в порядке.
А для пущей маскировки приврал ей, что встретил старого сослуживца и они душевненько посидели у него на даче. И добавил еще, что «даже нарисовал его дочку». Кажется, Людмила поверила.
Или сделала вид, что поверила. Но шпильку подозрения в конце того коротенького телефонного разговора смешливым тоном все-таки вставила:
– А эта дочка намного меня моложе?
– Зачем ты несешь эту глупость? – ответил он уже с сухим налетом возмущения в голосе, и ему показалось, что это было сыграно очень достоверно, хотя колокольчик тревоги и звякнул в душе.
За двадцать пять лет его жизни с женой он ни разу не давал ей повода для подозрений в «походах налево». Впрочем, и она тоже. Как-то так изначально сложилось в их семье, что никогда и разговоров об этом между ними не было. Хотя нет, неправда. Однажды Людмила сказала ему: «Как хорошо, что ты у меня не бабник».
И все же роль верного мужа давалась Гаевскому с трудом, иногда ему казалось, что жена парочкой логических вопросов легко расколет его примитивно выстроенную брехню. И он старательно приучал себя врать так, чтобы жена не могла его разоблачить. Но самая большая трудность для него заключалась в том, чтобы глаза не выдали в нем сытого любовной похотью человека. Он побаивался, что однажды ему не удастся скрыть, замаскировать, погасить в своих глазах тайну блудника, – «сияние неуемной блядскости», как сказал однажды Таманцев про глаза Юльки.
В его рюкзаке лежал давным-давно купленный Людмилой тощий романчик, со следами пролитого кофе на обложке, а на 156 странице она своей преподавательской красной авторучкой волнисто подчеркнула вот эти строки:
«Говорят, что глаза – это зеркало души. Но у многих они как запотевшее стекло: внутри, в душе, еще тлеют угли чувств и надежд, а снаружи, в реальности, вовсю бушуют холодные ветра измен и предательств».
Почему, зачем она подчеркнула именно эти строки? Несколько раз он порывался задать Людмиле этот вопрос, но что-то останавливало его. «Тлеют угли чувств… Ветра измен»… К чему все это? Она что-то уже чувствует? В себе? В нем? Иногда ему казалось, что если он заведет с Людмилой разговор на эту тему, то в их отношениях случится «открытый перелом». А вот этого ему совершенно не хотелось.
Поднимаясь в лифте на свой этаж, он взглянул в зеркало и изобразил усталые глаза, – получилось неплохо. А в прихожей обнял жену так, как давно уже не обнимал, – с большим мужским намеком прошелся обеими руками по аппетитным округлостям ее тела.
– Что с тобой, Гаевский? – сказала Людмила насмешливо, высвобождаясь из его объятий, – про свои мужские обязанности вспомнил, что ли?
Наверное, только ядерная война могла в тот вечер остановить его желание овладеть собственной женой. Это ему нужно было для достоверности того спектакля, в котором он отвел себе главную роль. Это ему нужно было для того, чтобы у Людмилы не возникло подозрений о его другой жизни…
В спальне он еще только собирался дать рукам и губам своим волю, чтобы «завести» жену искусными ласками, а она опять сказала ему свое «фирменное»:
– Ляг на меня… Повыше.
Он смотрел на ее строгое преподавательское лицо, не выражавшее никакого блаженства, – глаза Людмилы были закрыты, брови нахмурены, как от боли, губы плотно сжаты…
И ни звука. Только сопение и шепот:
– Я уже… Пусть теперь у тебя получится…
Людмила плескалась в душе, а он лежал с закрытыми глазами и извлекал из памяти еще теплые картины страстных и разнообразных утех с той, что осталась в Мамонтовке, в домике, под красной ондулиновой крышей.
«Чудная, божественная женщина, – думал он, – как самозабвенно, как страстно умеет она предаваться любви. А эти нежные стоны»…
Уже засыпая, он подумал, что впервые в жизни в один день у него было две женщины.
