Грустный октябрь засыпал желтыми листьями прихваченную утренними заморозками Москву. Офицеры отдела полковника Томилина готовились к отъезду на полигон. Там должны были состояться очередные испытательные пуски «карандаша».
Большая бригада ученых, конструкторов, инженеров, работяг-заводчан должна была вылететь в Астрахань с подмосковного аэродрома Чкаловский. Вместе с ними летела и группа офицеров Генштаба и ГРАУ Многие из них были хорошо знакомы Гаевскому. Когда он оформлял командировочные документы, то был немало удивлен, узнав о том, что и мучавшийся артрозом старик Кружинер тоже летит в Капустин Яр. Яков Абрамович храбрился, отпуская свои фирменные шуточки тем, кто намекал ему на болячки и трудности полета в таком возрасте. Гаевский застал его в отделе кадров.
Там стоял дружный женский смех и слышался сипловатый одесский говор «талисмана»:
– Значит, пришел клиент к одесскому врачу и говорит:
– Скажите, доктор, почему после связи с женщиной у меня таки стоит свист в ушах?
– А сколько вам лет? – спрашивает врач.
– 85! – отвечает старик. А врач – ему:
– Хо! А шо вы хотите – услышать в этом возрасте аплодисменты, что ли?
Кадровички заливались звонким хохотом.
Вдохновленный таким эффектом, Кружинер продолжал:
– Дед наконец-то жениться решил. И подал заявление в одесский загс. А там спрашивают:
– И сколько вам лет?
– Девяносто три.
– А вашей молодой?
– Восемьдесят шесть.
– А вас такая разница в возрасте не пугает?
Женский смех.
Давно заметил Гаевский: где бы ни появился Кружинер, везде образуется людская веселость.
Старик, довольный произведенным его анекдотами впечатлением, удалился.
Толстая и холеная кадровичка в летах печатает на компьютере документ Гаевскому и говорит той, что помоложе, сидящей за столом напротив:
– Видно, в молодости он еще тот гуляка был… Все его анекдоты только про это…
Дверь в смежную соседнюю комнату отдела кадров открыта. Оттуда – еще один женский голос:
– Вы не поверите, девки, он же до сих пор с Даниловной роман крутит… Да-да! Мой Сашка в прошлом месяце вместе с Кружинером в Боткинской больнице лежал. Я его проведать пришла. И что вы, девки, думаете? Сижу я со своим Сашкой в беседке и вижу, как баба Даниловна с пакетом… В лечебный корпус – шасть… А вскоре – шум, гам, крик, мат. И что я вижу? Шустро так семенит от входных дверей Даниловна, а следом появляется разъяренная Сара, жена Кружинера. Машет инвалидной палкой, как шпагой! И орет:
– Я тебе, старая, покажу теплую картошку с укропчиком! Я покажу!.. Бросает на крыльцо пакет Даниловны и ногой его – бац. А из пакета – кастрюлька в какую-то тряпку замотанная… И картошка вареная по ступенькам рассыпалась… Вот такая любовь, девки… Вот такая…
С минуту в отделе кадров – мечтательная тишина.
Толстая кадровичка, словно очнувшись от гипноза, – говорит задумчиво:
– Кружинер и сейчас мимо любой юбки спокойно не пройдет… Обязательно за жопу ущипнет…
Молодая – мечтательно:
– Сколько лет деду уже, а он еще не угомонился… А тут вот вроде и жопа, и все другое есть, а щипать и гладить некому…
– Ну почему так и некому, – откликается толстая насмешливо, – вон товарищ полковник может ущипнуть… Еще как может! Правду же я говорю, товарищ полковник? Хи-хи-хи…
Гаевский молчит, ошарашенный таким фривольным вопросом.
– Марь Иванна, не смущайте господина полковника, – весело щебечет молодая, – мы ему не нужны, у него свои бабы есть… И даже не одна…
Хитрый лисий взгляд молодухи впивается в глаза Гаевского. Он понимает более чем очевидный намек, но очень удачно изображает на лице маску недоумения.
А уже в коридоре вспомнился ему разговор с Даниловной: «Про ваши шуры-муры с Наташкой даже моя швабра знает».
Так сказала ему уборщица в то утро, когда он пытался незаметно пристроить букет цветов на столе Натальи в ее кабинете.
Он знал, он был уверен, что именно так и будет. Она обязательно позвонит перед его завтрашним отлетом в Астрахань. И она позвонила:
– Тебя две недели не увижу. Я буду скучать. Очень… Я хочу попрощаться с тобой…
Все предусмотрел, все продумал Гаевский перед свиданием с Натальей в его кабинете. Две белых, девственно чистых простыни, еще пахнущих ткацкой фабрикой, приготовлены в шкафу. Там же, на полках – два идеально вымытых фужера, черная бутылка вишневого немецкого ликера, плитка любимого Натальей шоколада с орехами, ваза с мандаринами (Наталья апельсины не любит – «ногти портятся»). А на журнальном столике – банка растворимого кофе, рыжеватый сахар (Наталья любит тростниковый песок) и две позолоченных чайных ложечки на салфетке (Гаевский принес их из дома – шесть таких ложечек студентки-однокурсницы подарили Людмиле в день свадьбы).
Диск с песней Леонарда Коэна «Танцуй со мной до конца любви» вставлен в проигрыватель, – стоит только кнопку нажать…
