Бланки терпеливо выслушивает неторопливые рассказы генерала о его боевой карьере. Молчаливый учитель — идеальный собеседник для любящего поговорить генерала: ш умслт внимательно слушать, не произнося нп слова. Одно озадачивает старого вояку: Бланки совершенно чужд радостям жизни, которыми наслаждается генерал. У него всегда богатый и обильный стол ломится от множества искусно приготовленных блюд из мяса и дичи. Здесь отдают должное обширному винному погребу теяерала. Батарея бутылок служит непременным украшением стола. Но, к изумлению завзятого гурмана, Бланки всегда отодвигает свой бокал, когда к нему наклоняют бутылку. Он не пьет ничего, кроме воды и молока. А жирные, острые, пряные блюда, достойные Пантагрюэля, вызывают у него с трудом скрываемое отвращение. Его желудок не переносит ни жареного, ни отварного мяса, ни дичи. Только овощи, только салат. И при этом без масла, без уксуса, без соли, без перца. Такой образ жизни Бланки сохранит на всю жизнь, и всегда будет удивлять своей необычайной физической выносливостью,' хотя он всю жизнь и питался одними овощами. И другая странность: пристрастие к свежему холодному воздуху. Окно в его комнате не закрывается ночью даже зимой. Бланки не терпит жарко натопленного помещения, и печи у него всегда холодные. Часто зимой снег заносит его тонкое одеяло, не пробуждая спящего Бланки.
Во всем этом нет и тени претенциозного оригинальничанья. Таковы потребности его природы. Генерал доволен молчаливым, пунктуальным наставником своего сына, и Бланки оставит о себе наилучшее впечатление. Даже спустя двадцать лет генерал будет интересоваться его судьбой.
Но удовлетворен ли сам Бланки этой спокойной, размеренной жизнью с необременительными уроками, которые он дает генеральскому сыну, с длительными прогулками по живописным окрестностям Бланьяка, с выслушиванием долгих монологов генерала? К тому же за все это он получает неплохое денежное вознаграждение. Но разве такая жизнь нужна Бланки, разве это способно наполнить его существование? Конечно, нет, и незаметно для окружающих его людей происходит незримая, но напряженная работа ума и созревание чувств тем более сильных, чем менее они заметны со стороны. Бланки получает частую и увесистую почту из Парижа, состоящую в основном из тяжелых пачек книг. Он внимательно, тщательно читает парижские газеты и особенно редкие, но длинные, подробные письма друзей.
В сентябре 1824 года умер король Людовик XVIII. Он царствовал как умел, то есть бездарно. Однако у него все же хватало ума, чтобы понимать невозможность полного восстановления старого дореволюционного порядка, и по мере сил он пытался сдерживать ярость ультрароялистов. Правда, в последние годы король все больше предоставлял дела на их усмотрение, хотя и чувствовал, что династия Бурбонов основана на зыбучем песке растущего недовольства. Он видел тревожные признаки крушения и, умирая, сказал своему брату графу д’Артуа, готовившемуся занять престол, указывая на маленького герцога Бордосского: «Поберегите корону этого ребенка...»
Воцарение Карла X было торжеством ультрароялистов. Ведь новый монарх сам называл себя королем эмигрантов и говорил с гордостью, что не изменил своих убеждений с 1780 года. Он не хотел замечать того, что Франция за это время в корне изменилась. Всем своим поведением, начиная с коронации в Реймсе по средневековому обряду, он демонстрировал намерение восстановить полное всевластье трона и алтаря. Поповская партия, Конгрегация поднимают голову и наглеют. Один за другим следуют драконовские законы и другие меры, которые углубляют пропасть между монархией и Францией. Особенно возмутил всю Францию, за исключением роялистов, закон об ассигновании миллиарда франков на «компенсацию» аристократам-эмигрантам. Нация таким образом вынуждена была взять на себя тяжелое бремя, чтобы оплатить жестокую борьбу, которую вели эмигранты против Франции после революции. Вознаграждение за враждебную деятельность против них французы с полным основанием приравнивали к контрибуции в пользу иностранных захватчиков.
Подобными мерами Бурбоны все глубже копали собственную могилу. Особенно ожесточенная борьба развернулась из-за так называемого «закона справедливости и любви». «Справедливость» сводилась к тому, чтобы с помощью многочисленных ограничений сделать невозможным издание газет, книг, журналов, брошюр, в которых выражалась хотя бы малейшая критика роялистов и клерикалов. Суровые кары предусматривались даже не за прямые оппозиционные высказывания, но за проявление трудно поддающейся точному онределенню «тенденциозности». Во имя любви хотели окончательно заткнуть рот любой оппозиции, любому проявлению самостоятельной мысли.
