Однако он умалчивает, что няне было строго приказано находиться с ребенком в кафе и ни в коем случае ке выходить из него. Как в этом, так и других случаях Бланки, подобно многим революционерам, всегда будет отрицать очевидные факты и всеми силами вводить судей в заблуждение. Не противоречит ли это нравственным, моральным нормам революционера? К тому же предельная честность, искренность, правдивость Бланки гсег-да были вне подозрений. Как же можно совместить это с тактикой постоянного обмана судей, полиции, властей? В действительности здесь мнимое противоречие. Если тиранический режим вынуждает вести против него тайную, нелегальную борьбу, если он применяет против революционеров любые, самые грязные и подлые средства, то они, со своей стороны, не только могут, но и обязаны обманывать врага, вводить его в заблуждение. Это есть та самая ложь во спасение, которая нравственно полностью оправдана. Она даже необходима, ибо речь идет, в конце концов, о спасении не только лично самого революционера, но о спасении революционного дела, за которое он борется. Такова жестокая, неумолимая логика революционной борьбы во все времена и во всех обстоятельствах.
Почти все историки, писавшие о Бланки, сходятся на том, что он действительно ничего не знал о покушении Фиески и не имел к нему отношения, что противоположная версия сфабрикована полицией. Однако его новейший биограф академик Алэн Деко думает иначе: «Бланки не только знал, что готовится покушение на Луи-Филиппа... но верил, что оно может быть успешным». При этом он опирается на документ, захваченный полицией в квартире Барбеса в момент ареста Бланки. Это текст призыва к восстанию, написанный Барбесом под диктовку Бланки. В нем содержится такая фраза: «Граждане, тиран больше не существует; народная ненависть поразила его, уничтожим теперь тиранию...»
Ясно, что обращаться с таким воззванием можно было лишь в определенной ситуации, то есть в случае убийства Луи-Филиппа, которое явилось бы поводом для восстания с целью установления республики. Впрочем, на суде Бланки не столько оправдывается, сколько обвиняет, как это он уже делал раньше. В ходе рассмотрения дела во второй инстанции он выступает с трехчасовой речью, в которой излагает и отстаивает свои взгляды, снова беспощадно разоблачает режим июльской монархии. Председатель суда несколько раз прерывает его. Другие подсудимые бурно протестуют. Во всяком случае, Бланки не побоялся выступить от имени «Общества семей» в роли обвинителя монархии Луи-Фплпппа и пропагандиста революционных идей. Он знал, что такое поведение никак не может способствовать смягчению его приговора. Действительно, Бланки приговорили к самому суровому наказанию по сравнению с тем, что получили большинство подсудимых. Если Барбеса, например, осудили на год тюрьмы и штраф в тысячу франков, то Бланки приговорили к двум годам заключения и к уплате штрафа.
Его прежние пребывания в тюрьме были далеко но столь продолжительны. К тому же раньше он был один. Но сразу после выхода из последнего заключения он женился. Три года он не разлучался с семьей. По мнению всех биографов Бланки, его женитьба создала «чудесный союз» с Амелией. «В семейной жизни, — пишет А. Деко, — они были счастливы. Она знала о всех его предприятиях. Поскольку он ввязывался в них, она не могла и вообразить, что можно было не одобрять их. Это было только так, п это было прекрасно».
В свою очередь, С. Бернстайн рассказывает: «Они принадлежали друг другу без остатка. Она отвлекала его от меланхолии и становилась убежищем, где его душа находила успокоение; она заполняла его горизонт. По ту сторону была лишь пустота. Возможно, она не могла понять, куда ведут его идеи, но, как бы далеко он не шел, она следовала за ним».
