Он самодостаточен. Как-то сказал, что его можно посадить в башню или в тюрьму и он спасется – будет думать, рисовать, слушать музыку. Писать бесконечные варианты своих сценариев. Заваривать чай.
Кажется, что он одинокий, нелюдимый человек. Но это видимость. У него всегда дома какие-то люди. Он любит ходить по магазинам. Знает всех продавцов в округе и в курсе всех городских событий. Тогда, в Париже, заставил меня купить мужские ботинки, строгое пальто, шарф, и я потом себя чувствовала во всем этом, как рыба в воде, в бесконечных парижских интеллектуальных тусовках.
Рустам и стиль – это синонимы. Он обожает актрис 20–30-х годов, которые создавали так называемый высокий стиль. Он обожает Грету Гарбо: «печальная женщина, как Каллас. Романтический цветок», – говорит он. Больше всего в жизни его раздражает у людей отсутствие стиля и вкуса.
Все актрисы, которые у него снимались, отмечены его отношением к стилю. Елена Соловей в «Рабе любви», Жанна Моро в «Анне Карамазоффе», Рената Литвинова в «Вокальных параллелях».
К гриму и костюму у него свой подход. Он может часами пробовать разные варианты. «Грим – удивительная вещь. Возвращение в детство. Или сильное чудачество, или шаг в неталантливость», где-то я прочитала его слова.
Неталантливость ему не грозит. Он любит лица – и женщин и мужчин, – которым, если что-то добавить, получается индивидуальность высокого стиля. Но к женским образам у него особое пристрастие. Недаром появились его бесконечные рисунки «боярышень» – то в кокошниках, то в панамках, то в шляпах.
Он очень любил свою мать. Когда рассказывает о ней или о своем детстве, всегда улыбается. Они жили в Ташкенте. Мать работала в оперном театре портнихой. Рустам с детства, что называется, дышал запахом кулис. Рассказывал, что был на сцене маленькой русалкой в опере Даргомыжского «Русалка». Певицы его обожали. Он был красивый мальчик. Есть фотография, где он на коленях у Валерии Барсовой, а рядом Александр Пирогов. Он по-прежнему красив. Его правильные, пропорциональные черты невольно привлекают внимание.
Вокруг него всегда стайка поклонниц. Женщины его любят опекать.
Его первая жена Лиля Огиенко родила ему сына Даню, потом уехала в Париж, вышла замуж за француза, сына отдала в престижную французскую школу, но продолжала опекать Рустама, жившего в Москве. Когда я хлопотала ему московскую прописку (Рустам больше 30 лет ухитрялся жить в Москве без прописки – это в глубоко советское время!), Лиля звонила мне из Парижа, расспрашивала, как продвигаются дела с пропиской, и благодарила за заботу. С пропиской ничего тогда не получилось, я не умею ходить по кабинетам, но Рустам до сих пор не забывает моего участия, когда речь заходит обо мне. Может быть, он изменит свое мнение после того, как прочтет эти записки. Он не любит, когда о нем говорят. Всегда раздражается на это. В раздражении может наговорить о человеке бог знает что. Он как гоголевский Собакевич, у которого есть один приличный человек, и тот свинья. Он смеется на это и называет мне имена людей, о которых никогда ничего плохого не говорил.
Его вторая жена была итальянка со странным именем Тончи Симонетта Виоли из древнего рода. В Россию она приехала, чтобы спасти Рустама и вывезти его в Италию. Для него это был тогда единственный способ увидеть другой мир. Это была длинная история, так как у Рустама не было, как я говорила, московской прописки, а в Ташкент, где он родился и был прописан, не пускали ее как иностранку. Но надо знать упорство такого рода женщин. На четвертый год бесполезных хлопот она купила тур в Ташкент, в одном ОВИРе нашла покладистую женщину, завалила ее подарками и через несколько дней их расписали в ташкентском загсе. Но в Италию Рустама тогда все равно не выпустили.
В последнее время почти каждый год Хамдамов подолгу живет в Италии в доме Тонино Гуэрра. В свое время Гуэрра писал сценарии для Феллини, Антониони, Франческо Рози. Он заставил Рустама всерьез заняться живописью, заставил думать о формальном кино и, как говорит Рустам, «заставил меня смотреть на Россию глазами постороннего, то есть видеть только красивое».
Какое-то время в Москве Рустам жил в странном доме напротив Консерватории. В этом доме при Иване Грозном, говорят, были пыточные Малюты Скуратова. Я спрашивала Рустама, не страшно ли ему там жить, ведь всяческие энергетические поля остались. В ответ он жаловался на жару – рядом котельная, а когда открываешь форточку (квартира на первом этаже), в нее прохожие бросают пустые бутылки и окурки. И еще крысы. «Одно слово “крыса” – и я умираю от ужаса, – говорил он. – Боюсь кладбищ, мертвецов. Страшно, потому что не верю в перерождение».
