Оглянуться назад полностью

Благодаря Пабло, по его просьбе, Фаусто начал декламировать стихи. Он любил поэзию с детства, она звучала в материнских книгах и в отцовском голосе, и по воле случая хобби стало призванием. На пароходе, который привез их из Испании, в каюте первого класса, плыл Альберто Пас-и-Матеос, выдающийся актер, который ввел в испанских театральных академиях обучение принципам Станиславского и полностью перевернул господствовавшее представление об актерской игре. Фаусто не отходил от него все плавание. Они говорили о Лорке, чьи стихи Фаусто знал наизусть, и о Чехове, про которого он никогда не слышал. В Сьюдад-Трухильо тоже время от времени встречались. По совету Паса-и-Матеоса Фаусто начал экспериментировать с голосом и жестами, пытаясь поставить метод Станиславского на службу декламации. Эмигрантская колония в сельве, где малярия была самым обычным делом, казалось бы, не очень подходила для таких экзерсисов, но Фаусто не отступился. По вечерам, когда негры из соседних деревень собирались петь песни, он пользовался короткими перерывами и перед скучающей местной публикой у костра, над которым вились москиты, выдавал целое стихотворение Антонио Мачадо или Мигеля Эрнандеса. К примеру, «Песню женатого солдата»:

Астуриец Пабло больше всего любил «Мать-Испанию»:

Именно эти строки Фаусто повторял в тот день, когда произошел несчастный случай. Он выработал привычку декламировать, собирая арахис, чтобы создавалось ощущение, будто он не зря теряет время, и в тот вечер, пока он бродил по полю, а солнце давило на затылок, он упрямо повторял: Земля: земля во рту, и в душе, и повсюду. Позже, рассказывая взрослым, что с ним приключилось, он обнаружил, что трагическая, с его точки зрения, история вызывает у них веселый смех: вряд ли можно было подобрать более подходящие к случаю слова. Только какой-нибудь жестокий насмешливый божок мог подстроить так, что Фаусто в момент произнесения этой строки и следующей – Землю ем, ту, что однажды меня проглотит, – нечаянно наступил на муравейник. Муравьи, как выяснилось потом, были огненные, и все сошлись на том, что Фаусто повезло: от силы яды и количества укусов он потерял сознание, но местные помнили случаи, когда люди не выживали. Поздно вечером, проснувшись от лихорадочного сна, он первым делом заявил отцу и брату, что хочет убраться отсюда.

– Нужно подождать, – сказал отец.

– А долго? Долго еще ждать? Так и вся жизнь пройдет в этой сельве. Или ты думаешь, что я хочу тут вечно жить?

– А чего же ты хочешь?

Тонким от жара голосом Фаусто проговорил:

– Я хочу стать актером. А здесь я будущего не вижу.

Он впервые произнес это вслух. Отец не посмеялся над ним, не стал разубеждать, просто протянул смоченное в воде полотенце и сказал:

– Еще два урожая. Потом уедем.

Но уехали, не дождавшись второго урожая. Зима – или то, что доминиканцы называют зимой, – пришла внезапно, с ливнями и резкими перепадами температур, и однажды Мауро проснулся в совершенно мокрой от пота постели, и все лицо у него горело. Хинина, который они начали принимать за несколько недель до этого, оказалось недостаточно: жар настолько усилился, что Мауро перестал узнавать родных. Когда Доминго вернулся домой и обнаружил, что сын принимает его за Мэдрейка Волшебника, стало ясно, что пора возвращаться в Сьюдад-Трухильо. Они за бесценок продали последний собранный арахис и сели на первый попутный грузовик. Фаусто ехал в полностью деревянном кузове расхлябанного драндулета, привалившись спиной к тюкам с пожитками, и смотрел, как на фоне белых облаков носятся тучи малярийных комаров.