После их вылазки Марианелла потребовала от сына Марио Арансибии научить ее всем китайским ругательствам, которые он только знал. Через несколько дней она уже бойко поносила ничего не подозревающего отца. С Фаусто они постоянно спорили, потому что он, казалось, жил в совсем ином измерении: для него именно наружный Китай представлял собой идеал, «рай» (он прямо так и говорил), а вот Китай отельный был суррогатом, эрзацем, хуже того – верхом лицемерия. С некоторыми его аргументами нельзя было не соглашаться. В отеле жили люди всех национальностей, рас, верований, возрастов, а самое главное – самых разных убеждений. Некоторых прислали власти их стран, и они не слишком интересовались Китаем и его культурой, но большинство придерживались той или иной разновидности коммунизма. Маоисты обитали бок о бок с просоветски настроенными, прокубински настроенные – с проалбански настроенными, югославы – с европейскими коммунистами, и все они вместе уживалась с антикитайски настроенными иностранцами – так называли всякого, кто осмеливался критиковать правительство Народной Республики. Хватало, разумеется, и антикоммунистов, а также худшей породы из всех: зловещей помеси антикитайцев и антикоммунистов. Этим дело не ограничивалось. Были еще испанские анархисты, итальянские троцкисты, парочка откровенно сумасшедших и немалое количество оппортунистов, приехавших исключительно ради денег. Китайские власти нанимали их всех в качестве преподавателей, но некоторые, оказавшись на месте, предпочитали заниматься переводом книг и журналов, дублированием фильмов, радиовещанием на иностранных языках. Каждый работал на своем языке. Никто или почти никто не говорил по-китайски. Никто или почти никто не собирался китайский учить. И поэтому Фаусто говорил:
– Это не Китай.
В середине сентября начались частные уроки. Класс устроили в одном из залов отеля «Дружба»: там поставили доску, и двое специально нанятых учителей, мужчина и женщина, поочередно являлись преподавать двум колумбийским детям интенсивный курс китайского языка и культуры. Зал был неуютный, свет слишком яркий, пространство слишком огромное. Серхио и Марианелла чувствовали себя как никогда маленькими и одинокими, но потом потихоньку стали подтягиваться новые ученики, и наконец образовался небольшой класс, примерно дюжина человек. На уроки уходил весь день: они длились с девяти до двенадцати и с двух до пяти; шесть неуклонных часов, во время которых Серхио с сестрой не понимали ни слова. Шесть часов пустых звуков, шесть часов безуспешных попыток произнести хоть что-то так, чтобы оно совпало с рисунками, изображаемыми учителем на доске. Очень часто день заканчивался головной болью, протестами, зачатками бунта.
– Не знаю, зачем мы сюда приехали, – сказала как-то Марианелла. – Я вообще не понимаю, что они говорят. А они нас не понимают.
– Со временем разберетесь, – ответила Лус Элена.
– Я хочу обратно в Колумбию, – заявила Марианелла.
– Я тоже, – сказал Серхио.
Отец взглянул на него, не на сестру, и внезапно лицо его исказилось яростью.
– Никто никуда не поедет, – сказал он. – Мы здесь на долгие годы, чтоб ты знал. Так что все очень просто: либо учишься, либо так и будешь мыкаться.
Фаусто считал, что с переездом в Китай он не прогадал. Отношения с Лус Эленой словно начались с чистого листа; по крайней мере, балласт ссор, угрожавший их браку в Колумбии, оказался сброшен. Проведя день порознь в Институте иностранных языков, они встречались вечером и рассказывали друг другу, что успели повидать, как будто обменивались партийными отчетами, а видели они доблестный народ, достойно переносивший лишения и не позволявший бедности превратиться в нищету. Видели Революцию, которая удовлетворяла самые насущные потребности народа. Здесь у всех была еда, у всех была крыша над головой, всем было во что одеться. Разве это не оправдывало каждый революционный шаг, не являлось доказательством того, что поиски социализма стоили любых жертв? Достаточно посмотреть, какой долгий путь преодолела страна с первых лет борьбы, когда люди умирали от голода и никто не мог ничего с этим поделать. Да, во время Большого скачка допускались ошибки, возникали непредвиденные трудности, и правая оппозиция, которая присутствует во всех революционных процессах мира, занималась саботажем, но Китай не отрывал взора от самых высоких целей. Фаусто и Лус Элена сходились на том, что у китайцев много чему следовало поучиться. Им самим, разумеется, но и детям.