В такие минуты Марианелле хотелось, чтобы отец ударил ее, как иногда поступал с Серхио, а не наказывал таким вот способом. Пощечина, аккуратная, меткая, – и вперед, смотреть на снег! Она тысячу раз предпочла бы пощечину.
Как-то раз, незадолго до начала школы, к Серхио зашел Яндуй и позвал охотиться на воробьев. В каждой руке он держал по пневматической винтовке. На улице было минус три, но Серхио знал, что с воробьями нужно бороться в любую погоду: они съедали народную пшеницу и народный рис. Рассказывали, что несколько лет назад, примерно в 1959-м, от воробьев не было никакого спасения, и тогда крестьяне договорились каждый день, ровно в двенадцать, выходить на поля с единственной целью производить как можно больше шума. Они взрывали петарды, гремели трещотками, били в гонги и колокола и шумели так оглушительно и так долго, что воробьи начали дохнуть от инфаркта вследствие переутомления. В тот год урожай был спасен от воробьев, зато гусеницы (которыми воробьи тоже питались) расплодились и уничтожили его, после чего крестьяне вернулись к старой системе огородных пугал. Теперь же Серхио метко стрелял по воробьям в бамбуковой роще, подступавшей к полям народных коммун. Чтобы было сподручнее, он снял перчатки, и у него болели руки, но он чувствовал, что выполняет миссию, назначенную ему революцией. Там, возле заледенелых борозд, он тренировался встретить нелегкое будущее и по дороге домой, когда незнакомый англичанин принялся швырять в него камнями и орать, чтобы не смел трогать несчастных птиц, чувствовал, что грудь его полнится чем-то похожим на гордость.
– Посмотрим, – сказал Серхио, листая книгу, – где же она, эта страница?
Они сидели в ресторане фильмотеки, и людей – многие из которых наверняка пришли на открытие ретроспективы, начинавшееся через несколько минут, – за соседними столиками собралось столько, что разговаривать было трудно. Над суетливым, но вполне милым заведением витал дух Мэрилин Монро – ее стилизованный портрет смотрел со страниц меню. Под низким потолком проходило пять труб, раскрашенных в цветные кольца и оттого похожих, подумал Серхио со знанием дела, на коралловых змей. Серхио с сыном сидели на алюминиевых стульях перед длинной деревянной доской, больше напоминавшей стойку, чем стол, но вместо бара перед ними высилось панорамное окно, выходящее на вечерний Эль-Раваль, где только-только начинал утихать ливень и редкие прохожие шагали осторожно, стараясь не поскользнуться. Рауль увлеченно листал другую книгу, которую Серхио купил ему тут же, в фильмотеке. «Выбирай любую», – сказал он, и Рауль пренебрег книгами по искусству, хотя интересовался им, и книгами по истории кино, хотя вырос в доме, где о кино говорили непрерывно, и выбрал графический роман – «Бойцовский клуб» Чака Паланика. Обложка вызывала тревожные чувства: широко открытые глаза смотрели с нее поверх зажмуренных. Для себя же Серхио нашел на полках «Мифологии» Ролана Барта, которые с восторгом проглотил в юности, и тут же, словно из-за дымовой завесы, выплыла памятная цитата. Идея Барта, насколько он помнил, состояла в том, что коммунистический мир – не столько враждебный, сколько в буквальном смысле
– Где-то она здесь была, – повторял он, переворачивая страницы.
Он посмотрел на сына, пытаясь определить по лицу замкнутого подростка, нравится ему книга или нет. Но Рауль в свои восемнадцать уже перестал быть подростком, и Серхио, просидев рядом с ним полчаса на жестких стульях во владениях Мэрилин Монро, чувствовал себя таким счастливым, что самому себе изумлялся: он был счастлив, что они вместе, в Барселоне, после почти двух лет разлуки, и что Рауль теперь красавец выше его на голову, с твердым голосом, пристальным взглядом и собственным мнением относительно всего на свете. Правда, мнение это было немного правее, чем хотелось бы Серхио, но он понимал: желать, чтобы твой сын думал так же, как ты, – верх консерватизма.
Рейс Рауля приземлился в 16:40, под проливным дождем, омрачившим небо Барселоны и устроившим пробку у въезда на Гран-Виа. Сотрудники фильмотеки встретили мальчика и довезли до отеля, пока Серхио давал интервью на телевидении. Когда отец в почерневшем от дождя пиджаке и с мокрой, словно только из-под душа, седой шевелюрой вернулся, Рауль сидел в лобби и пил кока-колу. Серхио едва успевал принять настоящий душ и переодеться в сухое до начала ретроспективы, так что он предложил Раулю подождать его тут же. Он ответил, да, конечно, без проблем, он поиграет пока в телефон, но прежде сказал:
– Мне очень жаль, папа. Жаль, что так получилось с дедушкой.