Это осознали и рыцари, а они живые люди, и старались получить богатство и положение в этих краях, а не смерть. Заревели трубы, и всадники в белых плащах стали вырываться из побоища, что продолжалось с невиданным ожесточением. Эсты не собирались так просто выпускать противника, на одно всадника в доспехах старались наброситься десятком, стаскивали с седел крючьями, рубили топорами алебард, подсекали ноги коням. А вылетевшие из западни крестоносцы попали под страшный лобовой удар русской дружины — их просто опрокинули копьями, смяв массой — началась жестокая рубка. Теперь крестоносцы сражались с отчаянием обреченных, лишь немногие прорвались и удирали к лесу, их яростно преследовали, и, догнав, рубили без всякой жалости. Слишком велика была ненависть в ожесточившихся сердцах, чтобы там появилось милосердие…
— Ну куда он полез, куда его понесло! Отсиживался на холме, и дальше бы там сидел, нет, решил старый дурень мечом помахать! Ох, и дал же нам бог братца — на двадцать лет старше, а умишко уже подрастерял!
Мстислав Мстиславович матерно ругал и хулил всячески киевского князя Мстислава Святославича, двоюродного брата, так же из смоленских князей, которого он подсадил на «великий стол» в Киеве, чтобы там не возомнили во Владимире, что тоже объявил себя «стольным градом великим». И стало на Руси два великих княжества, какое уж тут единение, еще немного времени пройдет, и чуть ли не все «великими» сделаются. Вон уже «господин Великий Новгород» появился, и слова тамошним боярам не скажи лишнего, уже привыкли князей из града своего прогонять. Только ненадолго все затянется — монголы на этот счет свое мнение имеют.
— Лаврами победителя себя захотел увенчать, мол, одолел монголов лихой атакой, когда мы в драку не лезем. А сам-то в жизни ни одной победы не одержал, многократно битым бывал, в полоне сидел, ишь — сейчас царем Александром Македонским себя возомнил!
Недовольство прорвалось, гневно произнес Владимир Мстиславич хулительные слова, раздраженно рассматривая киевское воинство. По стягам видно, что вместе с ним в атаку пошли туровские и пинские дружины, да «клобуки», что Киеву верно служили — до трех тысяч конных воинов, из них примерно четверть гридней, «кованной рати». Да следом устремились из лагеря две тысячи пешцев — хорошо, что на многих кольчуги, все со щитами, сообразили, что «мунгалы» стрелами запросто посечь могут.
— Не только за лаврами, для этого мешки прихватывать не нужно, им трупы ободрать не терпится. Дай мне взглянуть!
Брату хмуро отозвался «Удатный», взяв у него подзорную трубу. Посмотрел в нее немного, сплюнул, прекрасно зная, почему киевские ратники на своих двоих в сечу побежали. Только не биться с монголами, куда пешему с конным тягаться, а поскорее мешки набить всем ценным. Уже погибло много воинов с двух сторон, явно с пару тысяч, вот и решили киевляне поживиться за их счет — мертвым вещицы уже незачем. Слава славой, а добыча добычей — ведь многие ради нее в поход пошли.
А тут явно победа — «мунгалы» бегут, уже далеко ушли, версты на две, за ними ретиво гоняться «молодшие» дружины, «черные клобуки» и несколько сотен пришедших в себя от пережитого страха половцев. Ведь приятно гнаться за струсившим врагом и рубить его спину мечом вострым, словно былинным героем сокрушать супостата.