Воспоминания о городе, запечатленные его юным умом, еще незнакомым с хин и сама-ан, были яркими, но неподвижными: высокие красные стены Рассветного дворца, хрустальная игла Копья Интарры, бледная зелень медных кровель и темная зелень каналов, белизна статуй на дороге Богов, бездонная синева Разбитой бухты, протянувшейся к восточному небосклону. Помнились ему и формы: запутанная геометрия складов и дворцов, прямых улиц и кривых переулков. Остальное забылось: запахи, сутолока… жара.
Даже в застывшей тишине кладбища он ощущал движение города как большого, жарко дышащего зверя, а стоило шагнуть из ворот на улицы, Аннур проглотил их целиком. Грохот колес по мостовой, цокот копыт, крики погонщиков и пешеходов сталкивались в тесноте улиц, почти заглушая шорох листвы на ветру.
Каден ожидал внимания прохожих – любопытных взглядов, восклицаний. Что ни говори, все трое, хоть и успели кое-как обсохнуть, оставались в тех же лохмотьях, в которых бежали от ишшин. В Ашк-лане их бы сразу заметили, но Аннур был не Ашк-лан. Миллионный город накинул на них свой плащ, укрыл надежнее любого сукна и занавесил глаза прохожих равнодушием к чужим заботам.
Надежно спрятав глаза под капюшоном, Каден шел по улицам, как во сне, – чужак, исследующий лабиринты собственной памяти. После прохладного простора Ашк-лана, где половину мира составляло небо, город невыносимо давил на него. Вонь шипящего на огне масла, чеснока и жареной рыбы забивала горло, непрестанный звон гонгов и колокольчиков разгонял и путал мысли.
Поначалу он просто держался за Килем, потупив глаза, чтобы спрятать свет радужек и самому укрыться от буйства красок и движения. Теперь, выйдя из ваниате, он впервые прочувствовал ужасные минуты в Мертвом Сердце. Не приходилось сомневаться, что Рампури Тан убит или взят в плен, но вопросы и сомнения все равно кружили в мозгу воронами-падальщиками. Не сам ли Каден какой-то идиотской оплошностью навлек на них атаку? Он снова и снова повторял каждый свой шаг в коридорах, в камерах. Нашумел? Нарушил рассчитанные сроки? Неизвестно, но ясно одно: Тан пропал, а он, Каден, свободно идет улицами Аннура.
Он улучил момент, чтобы бросить взгляд на хаос города, и тут же понурил голову, вновь задавшись вопросом, разумно ли было отсылать его в учение к хин. После Ашк-лана он не находил в себе ничего общего с нетерпеливой бессмысленной толпой, не знал, как говорить с этими людьми, как трактовать их ответы. Кругом были аннурцы, а он – аннурский император – понимал их не лучше, чем чужеземных птиц или обезьян.
В конце концов Киль увел Кадена с Тристе в переулок поодаль от главных улиц. Запах гнилья и мочи не помешал Кадену обрадоваться тени и относительной тишине, передышке.
– Теперь должно быть безопасно, – заговорил кшештрим. – Мы на милю ушли от кладбища и следа не оставили.
Каден поднял голову. Прохожий люд мельтешил у входа в узкий переулок, но в их сторону никто не смотрел. Словно они обернулись невидимками.
– Где мы? – спросил Каден.
– В Старых Сучках. Это узкий квартал между Шелковым и Четвертым каналами. Когда-то его занимали мелкие банки и цветочный рынок. С тех пор… – кшештрим пожал плечами, – прошло пятнадцать лет.
Каден поморщился. Он впервые слышал про Старые Сучки и понятия не имел о существовании цветочных рынков. Он наконец вернулся в свой город, в сердце империи, и обнаружил, что стал чужаком в своей стране.
– А монах… – заговорила Тристе, бросив взгляд на вход в переулок.
При свете дня синяки на ее лице и ожоги на руках выглядели гораздо, гораздо хуже, чем в Мертвом Сердце.
– Как ты думаешь, он нас догонит? Выберется?
Каден припомнил приставленный к горлу Тристе накцаль, приказ Тана связать девушку, как скотину, и задумался, надежда или страх кроется в ее вопросах.
– Пройти тем же путем, что мы, он не мог, – сказал Каден.
– Рампури Тан со своим копьем – грозная сила, – произнес Киль. – Но не настолько.
– Так он погиб, – без выражения проговорила Тристе.
– Мы ничем не можем ему помочь, – ответил Каден, сосредоточенно изучая грязь под ногами и принюхиваясь к смраду, лишь бы забыть о смятении в душе.
Тристе всмотрелась в его лицо и кивнула:
– Ладно. Куда нам теперь?
Киль только головой покачал:
– У меня здесь было несколько комнат, и я надеялся, что они еще пустуют, но мы их проходили на четвертой отсюда улице. Судя по всему, там кто-то поселился.
– В твоих комнатах? – удивился Каден. – Что, просто взяли и заняли?
– Пятнадцать лет – долгий срок, – пожал плечами Киль.
Каден с трудом представлял себе пятнадцать лет среди ишшин – пятнадцать лет в темной камере, где за стальной дверью тебя ждет только боль. Человека такое свело бы с ума, но Киль не человек. Каден повернулся к кшештрим:
– Что теперь?
Киль ответил на его взгляд:
– Ты император.
– Я о тебе. Бежали мы вместе, но больше ничем не связаны. Зачем тебе оставаться с нами? Со мной?
Кшештрим взглянул мимо Кадена в просвет переулка, где мелькали на ярком солнце мужчины и женщины, быки и дети.
– Ради истории, – наконец ответил он.
– Моей истории? – поднял брови Каден.
