– И эти победы, – добавила Морьета, – в какой-то мере обеспечили ему место кенаранга.
– Знакомая стратегия военных переворотов, – кивнул Киль.
– Что за стратегия? – спросил Каден, не поспевая за поворотами беседы.
– Спровоцировать врага на нападение, использовать угрозу, чтобы убедить собственный народ, будто военный правитель предпочтительней гражданского.
– Непохоже, чтобы он пытался кого-то убедить, – возразила Тристе. – Отца Кадена он убил тайно и свалил на другого!
– И все же угроза со стороны ургулов ему на руку.
– Только теперь уже не ему, – заметил Каден. – На трон претендует Адер, а не ил Торнья.
– А он, по всем сведениям, поддерживает ее претензии, – добавила Морьета.
Каден поймал ее взгляд и поспешно отвернулся. Спальню лейны нельзя было назвать тесной – в Ашк-лане в такой свободно разместилось бы с десяток монахов, – но там, в Ашк-лане, за дверью открывался простор: небо, снега и камень, ограниченные лишь утесами да горизонтом. Здесь за комнатой открывалась комната. За каждой дверью новые стены. Ему вдруг подумалось, что он возвратился не в город, а в лабиринт и мало у него надежды из него выбраться.
– Значит, союз, – подытожил наконец Киль.
Каден усилием воли вернулся к действительности.
– Адер легитимизирует действия ил Торньи, – пояснил историк, – а кенаранг обеспечивает ей военную поддержку и подтвержденную победой правомочность. А если они снова делят ложе…
– Наследники, – понял Каден.
Он предвидел, что не узнает Аннура, что город покажется ему чужим, непонятным, равнодушным к его возвращению. А вот чего он не ожидал, так это того, что город попросту обратится против него; никак не думал, что погубивший отца заговор пустит такие глубокие корни и даст такие пышные побеги.
В нем осами гудели чувства: гнев, грусть, смятение. Но Каден восемь лет учился отстранять от себя эмоции, отстранил их и сейчас. Он попытался вспомнить Адер, какой знал ее в детстве. Сестра запомнилась ему порывистой, ее вечно злили приличествующие ее положению наряды и церемонии, да, как ему теперь подумалось, и собственное ребячество. Каден не помнил, чтобы сестра по-настоящему замечала его, кроме одного раза – в день, когда он уезжал в Ашк-лан. Она стояла на причале императорской гавани: губы крепко сжаты, глаза горят.
– Попрощайся с братом, Адер, – сказала ей мать. – Сейчас он дитя, но вернется мужчиной, готовым принять бразды правления.
– Знаю, – только ответила Адер и равнодушно поцеловала его в обе щеки.
«До свидания» она так и не сказала.
Глаза Киля все это время внимательно вглядывались в пустоту, словно он видел там нечто, недоступное другим. Он долго просидел так, прежде чем обратить взор на Морьету:
– Ты умеешь рисовать?
– Хуже многих лейн, но живопись – одно из искусств Сьены.
– Ран ил Торнья, Тарик Адив, – назвал он. – Я хотел бы знать, какова их наружность.
Каден, ухватив его мысль, бросил на кшештрим острый взгляд:
– Ты думаешь?..
Киль кивнул:
– В Мертвом Сердце ты рассказывал, что в вашем монастыре появлялись ак-ханаты, а это говорит о причастности моих соплеменников.
Морьета задумчиво свела брови – и кивнула:
– Думаю, я сумею похоже изобразить обоих, но это потребует времени.
– Адива нарисую я, – вызвался Каден.
Он просто хотел скоротать время за привычным занятием и, когда Морьета проворно достала принадлежности, еще некоторое время сидел с кистью в руках, уставившись на пергамент. Казалось, он целую жизнь не видел ничего столь простого и открытого, как чистый лист, – даже больше жизни, а бесконечные часы, что он просиживал на каменных скамьях Ашк-лана, ему просто пригрезились. Наконец он опустил кисть в фарфоровую чернильницу.
Когда ворсинки заскользили по дорогому пергаменту, в голове словно распустился стянувший мысли узел. Впервые после бегства из Костистых гор Каден погрузился в знакомый ритм: смочи и отожми кисть, без усилия веди ею по листу, плавно, легко поворачивай пальцы и запястье. Он выпустил из сознания мысли об Адер и Аннуре, тревоги о Нетесаном троне, слабеющие уколы боли за отца. Вместо всего этого он наполнил голову образом мизран-советника: повязка на глазах, копна волос, выступ подбородка. После первых мазков он перестал даже видеть в нем человека. Осталась игра света и тени, впадин и выпуклостей, и передающие их чернила на светлом листе. Он поймал себя на том, что добавляет к почти законченному рисунку детали – подробности, без которых можно было обойтись: твердый воротничок, горы за спиной, – и, только когда добавить стало нечего, нехотя отложил кисть.
Киль встал и всмотрелся в его рисунок:
– Нет, его я не знаю.
– Я сейчас, – сказала Морьета, поглядывая на Кадена поверх своей работы. – Где ты выучился рисовать?
Каден покачал головой. Объяснения представлялись тяжким трудом – как выворачивать из земли камень, который не за что ухватить. Лейна бросила на него еще один исполненный любопытства взгляд, а потом красноречиво пожала плечами:
– Вот, я закончила.
