На первый взгляд пленник не казался ни опасным, ни бессмертным.
Хин предупреждали послушников, как обманчивы ожидания, как сила предвкушения искажает и зрение, и память, поэтому Каден старался не рисовать в воображении лица врага – лица кшештрим. Они не похожи на чудовищ, напоминал он себе, дожидаясь, пока из глубочайших подземелий приволокут пленника. Их можно было принять за людей. Имя тоже было самое обыкновенное: Киль. Так могли звать пекаря или рыбака.
Он заставил себя просто принять к сведению поразительное известие, что ишшин захватили одного из бессмертных, за которыми так долго охотились, и думал, что готов ко всему. Но когда стражники пинком распахнули дверь и втолкнули в нее связанного по рукам толстой веревкой заключенного, Каден понял, что все-таки ждал чего-то более крепкого, более грозного. Киль оказался стариком – сгорбленным, медлительным, и легкая хромота портила его и без того неуверенную походку. Все лицо и кисти рук были в выпуклых шрамах – тонкие белые линии прерывались уродливыми волдырями, оставленными, как с отвращением понял Каден, раскаленным железом. Кшештрим показался ему темнокожим, но, когда он связанными руками отбросил с глаз спутанные волосы, Каден увидел, что темный цвет объясняется наслоениями грязи. Да и дряхлость пленника была мнимой: отмой его, подлечи, и он бы выглядел немногим за тридцать. И все равно он совсем не походил на чудовище, которое незаметно для себя вообразил Каден.
А потом пленник поднял глаза.
Каден и самому себе не сумел бы объяснить, что в них увидел. Глаза Киля не поражали, как его собственные пылающие радужки, и не затягивали, как почерневший взор Валина. Обыкновенные глаза, но, пока они изучали Кадена, тот понял, что они не соответствуют телу. Тело было изорвано, истерзано годами безжалостной пытки и каждым движением кричало о внутренних повреждениях. Но глаза остались несломленными. Киль бросил быстрый взгляд на Матола, полмгновения уделил Кадену и обернулся к Тану:
– Рампури.
Его голос был тих и прозрачен, как дымок над потушенным костром. Каден невольно подался ближе.
– Очень давно я тебя не видел.
Тан кивнул, но не отозвался.
– Я думал, ты забыл меня в моей тихой камере. Я почти соскучился по обществу мучителя.
– Тебя привели не для пытки, – сказал Тан.
Киль поджал губы:
– Значит, наконец-то пора умирать?
– Пора делать, что тебе скажут, – нетерпеливо прервал разговор Матол.
Пленник опустил глаза на связанные руки, оглянулся через плечо на вооруженного стражника:
– Едва ли вы оставляете мне выбор. Может, скажете, сколько я провел в камере?
– Слишком мало, – ответил ему Матол, – но у тебя будет вдоволь времени таращиться в темноту, когда мы здесь закончим.
Киль долго обдумывал его слова, хотел что-то ответить, но вместо этого обратился вдруг к Кадену:
– Рампури и Экхард мне известны, но с тобой мы не встречались, хотя я хорошо знал твоего отца.
Кулак Матола врезался ему в живот, не дав закончить.
– Прикуси язык и держи при себе свою ложь, не то следующие пятнадцать лет проторчишь не в камере, а в карцере!
Скрючившийся пленник долго кашлял, а распрямившись наконец, на миг перехватил взгляд Кадена.
«Я хорошо знал твоего отца».
Каден не нашелся что и подумать. Трудно, почти невозможно было поверить в эти слова, но, в сущности, что знал Каден о своем отце? Ребенком он восхищался Санлитуном по-детски бездумно, почитал его безудержно и безусловно. Лишь много лет спустя, в отдалении от дворца, он начал понимать, как мало знал этого человека, как мало понимал, что им движет, чего он желает и чего страшится.
При самых суровых испытаниях монашества Каден черпал силы в мысли, что так же страдал в обучении у хин его отец; что, бегая по крутым тропам и копая землю, таская тяжести и терпя пост, он, какое бы расстояние их ни разделяло, становится ближе к Санлитуну и что настанет день возвращения в Аннур, когда он встретится с отцом как мужчина с мужчиной – не только чтобы изучить систему аннурской власти, но и чтобы впервые поговорить по-настоящему.
С прибытием в монастырь предательского посольства Адива эта надежда разбилась, как старый горшок. Мечта о встрече рухнула. Им уже не поговорить. Не узнать друг друга взрослыми. Санлитун уй-Малкениан навсегда останется далеким, как изваяния, сурово глядящие на проходящих дорогой Богов людей. Каден понятия не имел, любил отец воду или вино, и тем более не представлял, способен ли был тот иметь дело с кшештрим. Он снова всмотрелся в пленника: черное от грязи лицо, твердый взгляд. Мог ли Санлитун уй-Малкениан преломить хлеб с подобным существом? Каден даже не представлял.
– Смею спросить, зачем я здесь? – негромко заговорил распрямившийся Киль и кивнул на дверь пыточной. – Вы уверены, что не придется снова терпеть боль?
– Там другая пленница, – сказал Тан. – Мы хотим показать ей тебя.
На исхудалом лице Киля мелькнуло любопытство.
– Из наших? Кто?
– Это, – ответил Тан, – мы рассчитываем узнать от тебя.
