– Когда мы закончим с той сучкой – а это займет еще некоторое время, – у меня будут вопросы к тебе. Меня интересует заговор против твоей семьи. – Он пренебрежительно махнул рукой. – Мне нет дела, если аннурский народ восстанет и выпотрошит всех Малкенианов до единого, но есть дело до старинной методы кшештрим. Они находят в сердце нашего мира что-то, возведенное нами самими, и принимаются за работу: расшатывают стены, подрывают фундамент, пока здание не рухнет, раздавив строителей.
Он круглыми от ярости глазами смотрел в лицо Кадену. И вдруг захохотал:
– Вот почему мне стоило бы держать тебя здесь год или лет десять. Пока тебя используем мы, им до тебя не добраться.
По хребту Кадена прошел озноб.
В поисках подсказки или совета он оглянулся на Тана, но лицо старого монаха ничего не выражало, и вмешиваться тот не пытался. Каден проглотил и оскорбление, и страх. Гордость и страх – это иллюзии, а в его случае – опасные иллюзии. Здесь, под тяжелыми каменными сводами, человек, подобно Матолу отрезавший себя от общества, может творить, что ему вздумается. Отстаивая свою честь, Каден ничем не поможет ни Тристе, ни Аннуру.
«Вот зачем нам суды и законы, – подумал он. – Вот зачем нам император».
Впервые услышав об ишшин, Каден счел их цели чистыми и благородными. Теперь же их устремленность к единственной цели: пренебрежение к законам и обычаям, к религии и ее порядку – больше напоминала манию. Ишшин готовы были оправдать все, что выведет их на кшештрим. Любую ложь. Любое мучительство. Любое убийство.
– Девушка сказала что-нибудь новое? – спросил Тан.
– Все то же дерьмо, – фыркнул Матол. – Слезы, мольбы, визг, уверения, что ничего плохого не делала. Беда в том, что визжит она не так.
Обернувшись к Кадену и подняв бровь, он ждал напрашивающегося вопроса. Каден сдержался, и Матол, недовольно выдохнув, стал объяснять:
– Враги выглядят как люди, но они не люди. У них не то… – грязным пальцем он постучал себя по виску, – здесь. Когда доходит до пытки, они ощущают боль. Мешкент запускает в них кровавые когти, как в любого из нас, – но эти не чувствуют страха. Они старше молодых богов. Кавераа не может их коснуться.
Каден повертел сказанное в уме, попытался представить, как это – знать боль, не зная страха перед болью. Как умирать от истощения, не чувствуя голода?
– Тогда какой смысл? – спросил он, поразмыслив. – Если вы считаете Тристе кшештрим, а кшештрим нечувствительны к пытке, зачем загоняли ей стекло под ногти?
– Ну, – ухмыльнулся Матол, – мы ведь не были уверены, что она кшештрим. И я не говорил: нечувствительны. Они реагируют по-другому. В архивах есть сведения, что кшештримского шпиона обычно можно распознать по отсутствию боязни.
– Но ведь Тристе страшно. Ты сам сказал: она умоляет, плачет.
– Иногда, – признал Матол, затем нагнулся к самому лицу Кадена и прошептал, дыша рыбным запахом: – Только умоляет она не так.
– Ты не объяснил, что это значит.
Глава ишшин помедлил, уставившись в невидимую точку перед собой и перебирая воспоминания о страдании и мольбах.
– Ужас имеет определенный… облик. Корчи тела, ритм воплей. На страх и боль каждый отзывается по-своему, но под всеми различиями скрыто что-то общечеловеческое, что рвется наружу. Если знаешь, что искать, можно распознать это человеческое.
Каден покачал головой:
– Как ты можешь это распознать?
Матол растянул губы в широкой хищной ухмылке:
– Я через это прошел.
Только теперь, когда он поднял руку, Каден увидел шрамы вместо ногтей.
– Через боль, – тихо проговорил Каден.
Матол кивнул:
– Стало быть, кто-то потрудился осведомить тебя о наших приемах.
– Мне кажется, – медленно выговорил Каден, – вы причиняете себе большее зло, чем причинили бы вам кшештрим.
Матол блеснул оскалом:
– Вот как, тебе кажется? Тебе, мать твою, кажется?
Он вдруг отвернулся, стал разглядывать свои шрамы, словно что-то чужое и незнакомое, словно только сейчас их увидел, а потом вновь набросился на Кадена:
– Всему! Всему, что мы знаем о боли, мы выучились у кшештрим: из их руководств, из их книг, когда они сотни лет подряд медленно и скрупулезно пытали и убивали нас. Тебе это не нравится? – Он ткнул в лицо Кадену изуродованной шрамами рукой. – По-твоему, это хуже того, что делали кшештрим? Да мы их, считай, и не трогаем! Для наших предков это было бы облегчением!
Каден запретил себе отводить глаза и с застывшим лицом отсчитал три удара сердца. С каждой минутой делалось очевиднее, что ишшин больны, сломаны, но в словах Матола он угадывал жестокую истину, и в памяти поневоле всплывали скелеты Ассара, стиснутые детские ручонки, черепа. Если ишшин и сломаны, сломали их кшештрим.
– Хватит разговоров, – вмешался Тан и кивнул на дверь.
Матол покачал головой:
– Мы кое-кого ждем. Хочу ей кое-кого показать.
Он хитро, с прищуром, переводил взгляд от Кадена к Тану и обратно.
– Я запретил Рампури об этом упоминать, но, подозреваю, он все же проговорился о втором пленном. – В грудь Кадену уткнулся длинный палец Матола. – Так или не так?
Каден медленно вдохнул-выдохнул. Вдох-выдох.
– Что за второй пленный?
