Букреев все понял, ничего не расспрашивал и вышел наружу.
В поселке горели дома. Растрепанные ветром клочья дыма носились, как чудовищные птицы. Ему показалось, что по земле пронеслись тени бомбардировщиков. Вся планета будто пылала и крутилась, и космические вихри разносили огонь и смерть. С ржавым стоном рвались снаряды. Ветер пронизывал. Гудело и ревело обозленное море.
И, несмотря на ветер, на брызги волн, почти достигавших вершимы, Букрееву было душно. Хотелось сбросить куртку, так рвануть пуговицы гимнастерки, чтобы сразу подставить все свое тело ветру и брызгам.
— Вас просит комиссар зайти в капэ, товарищ капитан, — настойчиво проговорил Манжула, вышедший из блокгауза. — Звонил с передовой старший лейтенант Рыбалко, товарищ капитан…
— Ты знаешь, Манжула, мне что-то плохо… Опять…
Манжула поддержал командира, и они спустились вниз.
— Рыбалко просит поддержки, его атаковали, — сказал встретивший их Батраков. — Я звонил в полк. Степанов обещал отдать обратно двадцать пять наших…
— Хорошо…
— Есть счастливая возможность вырвать у них Кондратенко. Что с тобой?
Батраков подскочил к Букрееву, и тот опустился на его руки.
— Опять оно…
Кровь как будто покидала его тело, холодели конечности, легкие хватали каждый грамм кислорода. Бессильная злоба против самого себя, против недуга подняла его, но только на одну секунду, а затем он, стиснув зубы, опустился и лег на спину. Ординарец расстегнул воротник, ослабил снаряжение, вытащил из карманов запалы гранат, письма, газету, где был описан его подвиг и где он всенародно был назван Героем.
Манжула откупорил пузырек с лекарством и приложил кружку к губам Букреева. Он ощутил эфирное масло и еще что-то знакомое, освежающее.
— Откуда это у тебя?
— Она еще тогда принесла.
— Кто она?
— Главстаршина Татьяна Иванова…
Главстаршина Иванова — и только. Сегодня при атаке фашистских пикирующих самолетов убита на крымской земле главстаршина Иванова — и только. Так были убиты капитан третьего ранга Звенягин, сержант Котляров, лейтенант Шумский и сотни других.
Нужно смотреть на все проще. Сжиматься, становиться обычным, вот таким, как Манжула. Никто не должен догадываться о твоих муках. Никто не должен знать, что тебе тоже бывает худо, и даже Степняк не должен был знать. Как горька для него была самая мысль о невозможности вывезти всех раненых!
Светильник играл тенями на стенах, на потолке. Липкая копоть оседала на руки, цеплялась за волосы и подрагивала. Может, они в последний раз видят этот мирный огонь, не похожий на хищное пламя взрывчатки. Батраков поглаживал гильзу своими похолодевшими пальцами, ища тепла. Тяжелое топливо — соляр, — добытое в моторных отсеках погибших кораблей, чуть-чуть нагревало стакан снаряда. Пальцы не согревались, суставы ломило.
— Вместе с командирами в двадцать ноль-ноль нужно собрать и парторгов, Букреев.
— Да. Нам надо подыскать людей для заслона. Когда пойдем на прорыв, кто-то должен остаться, чтобы ввести в заблуждение противника.
— Снова жертвы!
— Что сделаешь! По-моему, надо оставить на нашем участке немного: два-три пулемета, несколько автоматчиков. До утра противник не разберется. Тем более, что он не думает ночью нас трогать… отложил до утра.
— Немного людей — тоже жаль…
Морщины обрезали с двух сторон рот Батракова и потерялись в спутанной русой бородке. Фуражка давно перестала считаться боевой приметой комиссара. Обожженная, заношенная, она сделалась такой же неразличимой, как и морская фуражка Букреева.
Смотря на Батракова, Букреев чувствовал, как глубока его привязанность к замполиту. Дружба их окрепла — строго, по-мужски, без лишних слов и объяснений.
Все проверялось делами. Ничего нельзя было утаить — ни хорошее, ни плохое, все проверено на острой грани двух крайностей — жизни и смерти. Много хороших людей погибло на их глазах, и в душе каждый из них одинаково оплакал потери. Пока смерть обходила их, хотя они и не бегали от нее.
Перед уходом хотелось сказать все то хорошее, что он думает о Батракове, сказать все, что на душе, — от первых встреч и до сегодняшнего, последнего дня.
— Николай, — сказал Букреев, — я верю, что мы останемся жить…
Батраков посмотрел на него:
— Почему ты вдруг сразу об этом?
— Прости меня, Николай, — смущенно ответил Букреев, — но показалось мне, что ты как-то нехорошо задумался… И вдруг решил тебя… успокоить.
— Я думал хорошее, — просто сказал Батраков, — ты ошибся.
— Тогда прости.
— Чего же тут прощать! — Батраков медленно, всем туловищем, повернулся к собеседнику. — Ты чувствуешь, какой сегодня чистый вечер?
— Как — чистый?
— Особенный. То всё были темные вечера. Ничего на память не приходило. Дрались, отбивали атаки, бросались носом в землю от снарядов и бомб. Ни о чем не думали постороннем. А сегодня всё по-иному. Мне кажется, будто я очищаюсь. Было с тобой когда-нибудь такое, Николай? Раньше было?
