— Досталось, товарищ капитан. — Шулик улыбнулся, под усами шевельнулись его бескровные узкие губы. — Как горячка кончилась, отбили их, вижу — мне плохо. Послал тогда меня комвзвода продолжать свою дорогу до санбата. Дополз я тогда кое-как, на карачках, вот сюда, — в школу тогда уже угадало. Сидит наша Надя, по Татьянке плачет. Узнал я ее, узнала и она меня. — Шулик провел рукой по бороде, скосил глаза в сторону внимательно прислушивавшейся Котляровой. — «В чем дело, Шулик?» — спрашивает она меня. «Рука, говорю, Надя». — «Покажи». Показал я ей. «Да у тебя рука того…» Сделала она мне ванночку, наложила досточку. «Не разматывай только, — приказала мне, — а то все напортишь. Лопнула у тебя кость, потому и рука деревянная». Хотел я уходить и не смог, товарищ капитан. Свалил меня окаянный бок. И стыдно: морская пехота, а тут какой-то бок, да еще рука… Все едино, думаю, не больше суток отваляюсь и туда опять, к пулемету…
— Не спеши, Шулик! — строго сказала Надя. — А то без руки останешься.
— Товарищ командир! — Один раненый приподнялся на локте и прямо смотрел на Букреева лихорадочно блестевшими глазами. — Товарищ командир…
— Ну говори, Татаринцев, — сказал Букреев, зная этого моряка, пришедшего на флот из кубанской станицы. — Что хотел спросить?
— Передавали ребята-автоматчики — уходить будем…
— Откуда?
— Отсюда. Будем, товарищ капитан?
— Какой будет приказ, Татаринцев, — уклончиво ответил Букреев. — Будет приказ — уйдем.
Татаринцев, опустившись на спину, скривился от боли.
— Приказа еще не было? — спросил он с закрытыми глазами.
Букреев молчал.
— Если будет, скажите… Мы… тут решили… сами себя кончим. Тащить нас некуда и некому…
Взяв руку Татаринцева, Букреев почувствовал, как пальцы его благодарно сжались. Букреев поднялся, простился со всеми и вышел наружу. Ветер свистел в развалинах, в обрубленных ветвях деревьев. Тучи и ветер. Ни луны, ни звездочки — ничего.
Рядом с ним стояла Надя. Кажется, она была подругой Тани. Надя некрасивая: нос пуговкой, как говорится, с вечными веснушками, прямыми волосами и грустным взглядом невыразительных глаз. Но Таня всегда хвалила ее и всегда отзывалась о ней хорошо.
— Сегодня будем прорываться, — сказал Букреев.
— А их?
— Сделаем все, чтобы отправить.
— Ведь всех трудно очень?
— Да.
— Я буду сопровождать их?
— У нас вы последняя сестра. Вы будете нужны в прорыве.
— Но как же так? Там же люди беспомощные, одни! Через пролив… В такую погоду!..
Надя всплеснула руками и неожиданно зарыдала, громко всхлипывая. Букреев понимал, что с ней происходит.
— Перестаньте, Котлярова! — строго сказал он. — Там могут услышать раненые. Что могут подумать?
Она притихла, отняла руку от лица. Прямые ее волосы свисали из-под шапки, на поясе матово поблескивала бляха. На бляхе был выдавлен якорь. Люди, выполнившие свой долг и лишенные возможности двигаться без посторонней помощи, — тоже якорь. Букреев резко спросил Котлярову о том, кто из порученных ей раненых может самостоятельно двигаться.
— Может только один Шулик и вот в той землянке еще трое, — после короткого раздумья ответила Надя.
— Приведите сюда Шулика.
Надя вернулась с Шуликом, опиравшимся на нее.
— Вот и еще раз сегодня повидались, товарищ капитан! — сказал он весело. — А темно как! И, кажется, нордовый дует.
— Шулик, — тихо произнес Букреев, — сегодня мы уходим к главным силам. Сегодня мы прорываем блокаду и уходим.
— Здорово! — воскликнул Шулик. — То-то, когда Татаринцев вас спрашивал, товарищ капитан, вы не сразу… Конечно, при всех такое нельзя было сказать.
— Сумеешь ли ты, Шулик, пройти сам, без всякой помощи, примерно… двадцать километров?
— Ежели спокойно, чтобы не торопить, смогу.
— А с боем?
— С боем двадцать километров? Не осилю. Мимо — и то не смогу. Бок, товарищ капитан…
— А если поручить тебе доставку раненых морем….без Котляровой… Она нужна в прорыве… Сможешь?
— Смогу… так… — Шулик растерялся, но затем, справившись с волнением, горячо добавил: — Только чтобы помогли разместить раненых по лодкам!
Букреев чувствовал тягостную стеснительность. Но уходило время, нужно было еще обойти лазаретные землянки, попасть на КП к полковнику.
— Так вот, Шулик, как я тебе и сказал: сегодня ночью мы уходим, согласно приказу командования. Сегодня ночью мы должны не только прорваться, но взять штурмом кое-какие объекты. Все живые и здоровые пойдут на операцию. Нужно, прежде чем немцы догадаются, что мы ушли, вывезти раненых. Даю тебе пятерых бывалых матросов. Говорю с тобой как с боевым товарищем, Шулик. Ты понял меня?
Шулик с минуту молчал, пока слова командира — а в них были и приказание и просьба — не дошли до его сознания. Пока в его душе не созрело решение, продиктованное не только долгом, но и всей его короткой и правильной жизнью.
— Есть доставить раненых, товарищ капитан, — сказал он, и его глаза горели каким-то новым светом.
— Спасибо, Шулик! — Букреев, помня о его раненой руке, осторожно обнял его и прикоснулся губами к колючей щеке. — Манжула сейчас поможет тебе.
— Только прошу еще…
— Говори, Шулик.
