В прошлом Лагос наряду с расположенным дальше на восток Калабаром был центром бойкой торговли рабами. В те давние годы статистики не существовало, и можно спорить, сколько тысяч человек было вывезено через Лагос в Америку. Известно только, что по сей день среди негров Кубы, Бразилии и ряда других южноамериканских стран распространены традиции, культура, религиозные верования йоруба, живущих в Западной Нигерии, и в частности вокруг Лагоса. Многие из потомков этих рабов во второй половине XIX века вернулись на родную землю и в свою очередь принесли с собой латиноамериканскую культуру. На старых улицах столицы сохранилось немало домов, словно перенесенных целиком из Бразилии.
Чем больше узнавал я федеральную столицу, тем более интересным становился в моих глазах этот город. Моим «гидом» стал студент Ибаданского университета Уильям, с которым я встретился у общих друзей. Жизнерадостный и неутомимый, он показал мне родной город во всем многообразии его контрастов.
Самый зеленый район Лагоса, конечно, Икойи. Уильям рассказывал, что еще в начале века эта часть города была выбрана европейцами, желавшими жить «в стороне» от африканцев. И сегодня за пышными кронами усыпанных желтыми, красными, голубыми цветами деревьев стоят в надменном удалении один от другого, среди зеленых лужаек роскошные особняки вчерашних владык страны. Эти люди еще могут скрываться в скорлупе своего богатства, но и они видят, что скорлупа эта треснула.
Мне хорошо запомнилась сцена, увиденная в Исале-Эко — старейшем районе столицы.
Как непохож этот район на Икойи! Вместо плавательных бассейнов — широкая мутная лагуна, вместо зелененьких площадок для гольфа — сырые и темные дворы, окруженные слепленными из глины и гофрированного железа домами. Насколько Икойи выглядит безлюдным и тихим, настолько бурлят жизнью, взрываются многоголосым шумом тесные улицы Исале-Эко.
Мы оказались здесь с Уильямом уже к вечеру, в тот короткий час, когда солнце словно замирает над горизонтом, прежде чем раствориться в густой белой дымке. В районе происходил митинг. Вытащенный из соседнего дома стол служил импровизированной трибуной для молодого оратора, обращавшегося к народу с темпераментной речью.
Уильям переводил:
— Он говорит, что большой победой был разрыв англо-нигерийского военного соглашения.
— Он повторяет, что нужно не ослаблять борьбы против пережитков колониальной зависимости.
Речь звучала взволнованно, текла стремительно, и Уильям не всегда успевал перевести с языка йоруба на английский острые фразы оратора. Я напряженно всматривался в окружавшие трибуну лица. Вся узкая улица была запружена народом. Плечом к плечу стояли рыбаки с лагуны и грузные уличные торговки, базработные с далекого севера и мелкие чиновники в белых рубашках с черными бабочками.
Они молчали. Словно из-за тридевяти земель доносились клаксоны автомашин, гудки пароходов, но на самой улице царила безмолвная тишина. Ясно и четко звучал голос молодого оратора. Молодые и старые, деничьи и мальчишеские глаза были устремлены на оратора и вспыхивали, когда он с яростью обрушивался на врагов своего народа.
Это было безмолвие высокого накала.
Однажды после обеда я отправился из своей гостиницы в кварталы, окружающие дворец обы — традиционного вождя города.
Узкие улочки старых кварталов Лагоса мало чем схожи с роскошными проспектами у здания федерального парламента, у богатых английских магазинов центра, у небоскребов, занятых банками и страховыми обществами. Там, в центре, жизнь замкнута в бетонных клетках, тогда как из темных, перенаселенных домишек старых кварталов она выплескивается на мостовые — на тротуары, где спят босяки, к колонкам, где женщины стоят ib очереди за водой, обсуждая домашние новости, во всегда шумные и грязноватые бары. Машины стараются не заезжать в этот лабиринт, и на улицах ничто не мешает ребятишкам играть в местный вариант «казаков-разбойников» или гонять «в футбол» ржавые консервные банки.
В местных лавочках всегда широко распахнуты двери. За прилавками обычно стоят ребята лет двенадцати-четырнадцати, тогда как сам хозяин беседует с клиентами поважнее, занимается переговорами с поставщиками и кредиторами либо же просто спит где-нибудь на дворе в кресле помягче. У этих мелких магазинчиков нет сколько-нибудь заметной специализации, и аспирин продается там же, где и масло, гвозди могут лежать рядом с пачками сахара. Покупателей никто не зазывает, но во многих лавочках включены радиоприемники, и к передачам последних известий стекается народ. Интерес к политике силен в Лагосе едва ли не у каждого горожанина.
И люди здесь на редкость дружелюбны, общительны и гостеприимны. Как ни запутанны здешние улочки, заблудиться невозможно. Первый прохожий, если знает английский, объяснит, как найти нужное направление, а если на английском не говорит, проводит сам. Здесь много бедных, но совершенно нет нищих, и когда заходишь в бар вылить бутылку воды, то скорее тебя угостят, не жалея последнего шиллинга, чем будут клянчить подаяние.
