Когда-то Ибадан был республикой в окружении деспотических монархий, островком свободы в океане порабощения и тирании. Двери города были широко открыты для всех, кто хотел уйти от самодурства вождей или вырваться из удушливой атмосферы деревенской общины. Здесь народом была выработана своеобразная система внутреннего самоуправления с многими чертами первобытной демократии. Бале — верховные вожди возглавляли Ибадан — в мирные дни, тогда как балогун — военный вождь сменял бале при угрозе вражеского нападения. За вождями пристально наблюдали тысячи глаз, и они могли быть смещены при грубых злоупотреблениях народным доверием.
Своими чертами — вольницей, необузданной энергией предпринимательства, терпимостью к инакомыслящим и инаковерующим Ибадан отдаленно напоминал наш средневековый Новгород. И улицы его были домом для людей всех национальностей, населяющих Нигерию. Спустившись с башни, я пешком добирался до городского центра и по дороге видел хауса и фулани в их белых и голубых халатах, ибо в рубашках из пестрой ткани, женщин йоруба, завернувшихся в громадные куски темно-синей ткани. Десятки языков и диалектов переплетались вокруг с громкой речью йоруба.
В Лагосе мне дали перед отъездом адрес учителя одной из ибаданских школ Джона М. С большим трудом я разыскал его и пригласил вместе поужинать.
Джон был уроженцем небольшой деревушки в окрестностях торгового центра Восточной Нигерии города Онитша. Его родным языком был ибо, и мне было интересно узнать, как ему живется и работается среди йоруба. В западной печати часто встречались статьи о растущей враждебности в отношениях между различными народностями страны, или племенами, как их презрительно называли западные журналисты. Я надеялся узнать, где правда и ложь в том, что писалось о национальном вопросе в Нигерии.
Мой новый знакомый оказался откровенным человеком. И думающим.
— В школе у меня прекрасные отношения с коллегами, — говорил он. — Хорошо относятся ко мне и ученики. Но, видите ли, на моем примере нельзя судить о проблеме, которая вас интересует. В школе меня давно знают и поэтому думают обо мне прежде всего как о человеке, забывая о моей национальности. У меня есть много личных друзей среди йоруба вне школы, и опять-таки моя национальность нисколько не мешает нашей дружбе.
Замечание Джона действительно было справедливым. Хорошие либо плохие отношения между отдельными людьми различной национальности отнюдь не могут характеризовать общий климат, общую атмосферу национальных взаимосвязей. В Нигерии это правило сохранило свою силу, как и в любой иной стране мира.
Наш разговор повернулся в новое русло. По статистическим справочникам мне было известно, что пятидесятипятимиллионное население Нигерии насчитывает десятки различных этнических групп. Ибибио, иджо, эфик, йоруба, канури, хауса, фулани, нуле и много-много других. Каковы же отношения между ними? Действительно ли единство Нигерии не имеет реальной основы?
Слушая мои взволнованные вопросы, Джон улыбался. Вероятно, ему они казались наивными, поверхностными. И чуть менторским тоном он заметил:
— Прежде всего я хочу привлечь твое внимание к различию между национальными и племенными конфликтами, что обычно путают европейцы. Посмотри на йоруба. В их среде еще сохранились, правда второстепенные, племенные различия — между ойо и эгба, например. Конечно, йоруба в целом — это уже нация, но и о племенных пережитках в их среде не следует забывать.
Джон рассказывал, сколь сильным остается влияние племенных взглядов и традиций на поведение нигерийцев. Он вспоминал истории назначения на видные посты людей, чьи заслуги сводились к одному — они принадлежали к тому же племени, что и министр. По словам Джона, в Ибадане были известны случаи, когда полицейские покрывали преступления, совершенные их соплеменниками. Он говорил и о соперничестве за влияние в крупных промышленных корпорациях между группировками, сколоченными по признаку родства или общего племенного происхождения.
— Мы называем все эти черты нашего быта трибализмом, — объяснял Джон. — Трибализм, подобно яду, отравляет наше общество, сея недоверие, взаимную подозрительность, отчужденность.
Я спросил учителя, в чем же проявляется национализм.
— Если бы вы жили в Нигерии последние пять-шесть лет, то не задали бы этого вопроса, — вздохнул Джон. — Я сам слышал, как один из замечательнейших сынов моего родного народа утверждал на митинге, что ибо — народ избранных, призванный богом на землю, чтобы вести за собой Африку. Я был на митинге и здесь, в Ибадане, и видел другого политического деятеля, который утверждал, что предок йоруба — само божество. В ответ раздавались восторженные крики одобрения.
