Огненные палаты полностью

Я долго пребывала в плену заблуждений, но теперь я понимаю. Несмотря на все разглагольствования о служении Богу, истинная его цель – тот человек, а не возвращение бесценной реликвии. Пит Рейдон стал для него навязчивой идеей. Валентину просто невыносима мысль о том, что его обвели вокруг пальца – и не кто-нибудь, а человек, который некогда был так ему дорог. Когда любовь превращается в ненависть, она становится самым сильным и разрушительным из всех чувств. Я поняла это, когда убила отца. Мой покойный муж тоже понял это, когда я убивала его.

Мину Жубер – мой враг.

Если бы Валентин не остановил меня, я убила бы ее в тот же самый миг, как ее схватили. Он не стал ее трогать лишь потому, что считает, что она приведет его к Рейдону. Он будет играть в инквизитора до тех пор, пока не получит от нее сведения, которые ему нужны.

Мне же нужно, чтобы она умерла. Господь приказал мне сделать это. Он говорит со мной, а я внемлю. Это Он направляет мою руку.

Она должна принять смерть от огня. Огненные палаты, очищение души. Если ее дух чист, он вознесется на небеса. Если же нет, тогда ее заберет дьявол.

Разве не сказано в Библии, что всему свое время: время плакать и время смеяться, время сетовать и время плясать?

Вот где всему этому суждено завершиться. В огне и в пламени.

– Уже почти светает, – сказал Пит, подтягивая колени к груди и закутывая ноги плащом. – Скоро что-то должно произойти.

– Может, и да, – зевнул Беранже. – А может, и нет.

Ночь они провели, прячась в лесу. Это Беранже оглушил Пита – решив, что тот состоит на службе в гарнизоне Пивера, – а Пит, в свою очередь, набросился на Беранже, подумав, что это он убил молоденького солдатика, которого, как он теперь знал, звали Гильом Лизье.

Когда поисковый отряд с собаками и горящими факелами подобрался вплотную к их укрытию, а потом и еще ближе, они вынуждены были отступить глубже в чащу леса, вниз по склону холма. В конце концов они решили дождаться утра и тогда уже попытаться выяснить, что произошло.

– Видал я на своем веку немало рассветов, – сказал Беранже, – но такого изумительного еще никогда. Чудесный край.

– Ты горожанин?

– Каркасонец до мозга костей. Так-то, конечно, с гарнизоном помотался, как без этого. Шесть месяцев провел на Итальянской войне, но за исключением этого нигде дольше, чем на месяц-другой, не задерживался. В конце концов Ситэ всегда звал меня обратно. – Он откашлялся, изгоняя из легких ночной воздух. – А ты? Тоже, небось, городской мальчишка?

Пит кивнул:

– Мой отец был француз, из Монпелье. Я никогда его не знал. Моя мать ни разу о нем ни одного дурного слова не сказала, хотя, по правде говоря, он бросил ее в Амстердаме.

– Она была голландка?

– Да. Она умерла, когда мне было семь, но мне повезло, и меня взял к себе один великодушный человек, католик, настоящий христианин, каких мало. Всю жизнь жил, как учит Святое Писание. Он оплатил мое ученье, а я схватывал все на лету, так что потом он отправил меня в коллеж в Тулузу. Он даже оставил мне в своем завещании щедрое наследство.

– Но ты же не католик, – заметил Беранже.

– Тогда был католиком.

– А теперь гугенот.

– Да.

Между ними повисло молчание.

– А мадомазела Мину как думает, что ее отец на все это скажет? – спросил в конце концов Беранже.

За ночь Питу стала совершенно ясна степень восхищения, которое старый солдат питал перед семейством Жубер, и он вдруг неожиданно для самого себя выложил Беранже все о своей любви к Мину.

– Я не знаю, – признался он честно. – А ты как думаешь, Беранже? Ты ведь знаешь, что он за человек. Думаешь, Бернар Жубер согласится отдать за меня свою дочь, несмотря на то что я не католик?