Отцу Замфира не повезло с первыми детьми. Случилось так: когда вернулись с похорон одного ребенка, увидели дома мертвым другого. Тогда, согласно старинному обычаю, взяли на воспитание чужое дитя. Сиротка Крскяна выросла, не подозревая, что она не родная дочь. Ее и замуж выдали как свою. В доме у сестры тайком от отца Замфир устраивал собрания, часто ночевал. В ее доме проходило собрание, на котором приняли решение поднять восстание. А после разгрома восстания, когда арестовали ее мужа и сына, Крскяна носила в лес повстанцам еду.
Только от нее полиция могла узнать что-либо о Замфире и его товарище. Люди из общинного управления следили за ней. После ареста мужа и сына она ходила к овечьему загону с пестрой торбой за плечами, пасла овец и украдкой пробиралась в Гравин-Дол. Ее несколько раз вызывали в управление для допроса.
— По-вашему, человек из дома выйти не может. Чего пристали? Не такая уж я дурочка, чтобы на виду у всех носить в лес еду.
— Мы знаем, что ты делаешь это.
Крскяна уставилась своими зелеными глазами на полицейского начальника в мундире с серебряными аксельбантами.
— А если хочешь, чтобы мы выпустили твоего мужа и сына, помоги нам.
Тогда Крскяна плюнула ему в лицо. Полицейские бросились на нее с нагайками, но начальник, скрипнув зубами, дал рукой знак, чтобы ее не трогали. Крскяну вытолкали из управления, и она снова пошла к загону пасти овец. Слежку усилили. Завербовали в селе людей, чтобы следили, куда она ходит и что делает, но доказать ее связь с подпольщиком Замфиром так и не смогли. Крскяна за день бывала в самых различных местах, и, чтобы проследить за ней, потребовалась бы целая армия агентов, их нужно было бы расставить в каждом овраге, за каждым кустом. Запереть же Крскяну дома было не в интересах властей.
Крскяна гордилась своей неуловимостью. Но вот наступила осень. Следствие против мужа и сына продолжалось. Она ходила и к прокурору, и к адвокатам, и к судьям, но все только пожимали плечами: ничего не поделаешь — ятаки Замфира!
Кровавые расправы прекратились, но суды действовали. Крскяна не знала, что будет с мужем и сыном, помилуют ли хотя бы одного из них, до каких пор ей суждено жить в одиночестве.
Охваченная дрожью, Крскяна вскакивала среди ночи, старалась отогнать печальные мысли. Но коварная приманка, брошенная в ее сердце полицейскими, действовала помимо ее воли. Она разъедала нитка по нитке родственную связь с Замфиром, оставляя в ее сердце только одну-единственную — с мужем и сыном.
Женщина чувствовала, что за ее загоном наблюдает все больше и больше глаз. Выгонит утром овец на пашу и сразу видит чью-то спину. Спустится к роднику за водой, и там, в чащобе, словно змея, зашуршит кто-то. Остановится где-нибудь со стадом в полдень, прислонится к старому, корявому дереву, и чудится ей, что это не овцы возятся вокруг, а хищник принюхивается где-то совсем рядом. Стемнеет, она решит переночевать в загоне, сразу же начинает мерещиться, будто кругом стая волков. Уселись перед входом и ждут, подняв оскаленные пасти.
Однажды вечером, только она собралась уходить, перед ней вырос человек. Она вгляделась и обомлела; знакомое лицо с подпухшими глазами и маленькими усиками.
— Не бойся, Крскяна, — с улыбкой проговорил незнакомец. — Я тот, в кого ты плюнула, помнишь?
Женщина подняла голову. На мужчине не было ни полицейской фуражки, ни мундира с аксельбантами. Его появление в такой час, да еще переодетым, не предвещало ничего хорошего. Начищенные до блеска сапоги и коварные глаза пугали женщину.
— Пришел узнать, не одумалась ли ты. Кого больше любишь, мужа, сына или того, в лесу?
Лицо Крскяны побелело. Скулы выступили резче, подбородок заострился и задрожал. Потрескавшиеся и высохшие на ветру губы угрожающе скривились.
— Не упускай этой возможности, Крскяна, — прошептал появившийся из-за плетня Барбиняк, сельский шпик. Все знали, что он шныряет по улицам, подслушивает и потом доносит в городскую полицию. Этим он и зарабатывал себе на хлеб после восстания — несчастьем людей.
— Сейчас как раз выпускают последних задержанных! И стоит начальнику сказать слово — освободят и твоих, — быстро проговорил Барбиняк. Это был ленивый человек с серым сонным лицом, но сейчас оно оживилось, и его маленькие колючие глазки округлились.
— Убирайтесь прочь с глаз моих! — резко сказала Крскяна.
— Не кричи, не кричи! — прогнусавил Барбиняк. — Мы с начальником оказались здесь случайно. Вот и решили заглянуть к Крскяне, посмотреть, что она делает. До каких же пор ты будешь, бедняжка, куковать одинокой кукушкой? Не одумалась ли, не захотелось ли снова зажить с мужем и сыном?
