Ладно, случалось и похуже. Вот когда отец выгнал его из дому и Йен остановился на тротуаре, у него ничего не было, кроме жалкого барахла в рюкзаке и шестнадцати долларов в кармане. Остальные деньги лежали на счете отца («…так безопаснее — ты безответственно обращаешься с деньгами»), а заначка, меньше двухсот долларов, сэкономленных и таки да, украденных из карманов Бена Сильверстейна, пока тот валялся пьяный, осталась в гараже, под поленницей. Там деньги были в полной безопасности; Бен не трудился ходить за дровами или разводить огонь, всю работу делал сын.
Да, тогда было гораздо хуже. Тогда он остался один-одинешенек.
Йен прибег к своему старому заклинанию:
— Ладно, потом будем паниковать.
Сейчас все же полегче. Тогда он был испуганным ребенком, стоящим в круге мертвенного света уличного фонаря, один, без всякого плана. Нет, если сравнивать, то нынешние расклады — сущие пустяки. Сейчас он по крайней мере не один, и хотя Йен не очень-то доверял Осии, ему все же нравился этот старикан.
— Потом будем паниковать, — повторил Йен себе самому. Это первая половина заклинания, а вторая — «Пока же надо что-нибудь придумать». — Пока же надо что-нибудь придумать… — Юноша погрузил пальцы в землю и вытащил лишь комья грязи. — Нет входа, так?
— Да. — Осия взмахнул рукой. — Похоже, где-то рядом есть еще один выход, но я его не знаю, и он скорее всего опутан — как и выходы в твой мир.
— Как это — «опутан»?
Осия вытянул губы трубочкой.
— Я бы сказал «опутан чарами», но тогда получилось бы, будто кто-то это сделал, что не соответствует истине. Выходы в Скрытые Пути… они не то чтобы прячут себя сами, просто отводят всем глаза.
— Чего?
Осия помолчал.
— В подобных случаях французы говорят
Йен кивнул. В один мартовский день он сбросил со стола книжки и тетрадки, надел тенниску, шорты и старые горные ботинки и отправился гулять, пока еще не свихнулся окончательно от учебы-работы-сна и снова учебы-работы-сна.
Это случилось в трех шагах от входа. Йен проходил под старым дубом, растущим возле Спрэг-Холла, тысячу раз, но понял, что раньше никогда не видел этого дерева. А оно стояло себе, лет ста, наверное, от роду, и его искривленные ветви покровительственно протянулись над тротуаром. Словно отец, закрывающий ребенка от града, подумалось Йену. Он тогда провел рукой по грубой коре, а потом пошел дальше.
— Ага, — сказал Йен. — Было дело. С дубом.
— И вот вспомни, что происходило до того?
— То есть?
— Подумай, что происходило, прежде чем ты обратил на него внимание. Дуб рос, где рос, но пока ты его не заметил, дерева там как будто бы не было — для тебя. — Осия пожал плечами. — Большую часть времени входы в Скрытые Пути ведут себя именно так.
— А что происходит, если кто-нибудь строит возле него дом, а потом пытается положить сверху тротуар?
Осия покачал головой:
— Не выйдет. Архитектор, который выберется на место предполагаемого строительства, вдруг решит возвести дом немножко в стороне. А если не передумает архитектор, передумает кто-нибудь другой. Спроси строителей с большим опытом: время от времени, по веской причине, которую никак не могут впоследствии припомнить, планы строительства меняются… Но довольно разговоров. Пора в дорогу.
Йен поднялся и отряхнул штаны.
— Что теперь?
— Теперь? — переспросил Осия. — Очень просто: идем. А потом снова идем. Если мы доберемся до Переправы достаточно быстро, то, может быть, даже перехватим наших друзей, а если нет, что-нибудь о них узнаем. — Осия снова взглянул на небо. — Сомневаюсь, что их пленение и место назначения останутся тайной… ото всех. Так что в путь.
Йен кивнул:
— Это я умею.
Он бросил взгляд на камень и улыбнулся.
Осия улыбнулся в ответ.
— Я рад, что у тебя появился повод для улыбки. Интересно, какой именно…
— Просто стало жаль, что нельзя взять с собой этот камень. Когда Мэгги в следующий раз спросит меня, из-под какого камня я выполз, я показал бы ей эту плиту.
Говоря по правде — хотя Джамед дель Бруно твердо намеревался держать ее в секрете, — он предпочитал приносить Огненному Герцогу плохие вести, нежели хорошие.
И дело было не в том, что он не любил Его Пылкость — хотя он и в самом деле не любил своего господина. Джамед считал титулование герцога — «Его Пылкость» — возмутительным оксюмороном: Огненный Герцог вспоминал о своих обязательствах перед низшими исключительно под давлением обстоятельств. Его Пылкость, как решил Джамед дель Бруно давным-давно, был жестокий человек, который скорее играл роль Огненного Герцога, нежели являлся им. И судя по всему, он лучше исполнял эту роль, когда бедствия напоминали Огненному Герцогу о его обязательствах.
