Джейми схватил меня за руку и вытолкнул из палатки, но сам остался у входа, повернувшись к священнику.
— Святой отец? — позвал он. — Pax vobiscum! [66]
Отец Кеннет уже сидел за столом, сложив руки; чистые листы бумаги снова лежали перед ним. Он поднял глаза и слегка улыбнулся, его лицо выглядело умиротворенным, несмотря на подбитый глаз и все прочее.
— Et cum spiritu tuo, [67]человек, — сказал он и поднял три пальца в прощальном благословении.
— Зачем, спрашивается, ты сделала это? — шепот Брианны, громкий от раздражения, донесся до меня. Она и Марсали шли на несколько шагов впереди нас, идя медленно из-за детей, и несмотря на небольшое расстояние их фигуры были едва различимы в темноте.
— Что сделала? Герман оставь, пойдем найдем папу. Нет, не толкай это в рот!
— Ты специально ущипнула Джоан, я видела! Из-за тебя нас чуть не поймали!
— Я должна была! — Марсали, казалось, удивилась этому обвинению. — И все равно крещение тогда уже закончилось. И они не смогут заставить отца Кеннета забрать его обратно, — она захихикала тихонько, потом прервалась. — Герман, я сказала, брось это!
— Что значит, должна! Джем, отпусти мои волосы! Ой! Отпусти, я говорю!
Джемми, очевидно, переживал приступ активности, если судить по его повторяющимся восклицаниям «Грл!» и случайными любопытными «Леб?», он был полон интереса и желания исследовать окружающее.
— Ведь она же спала! — сказала Марсали, шокированная непониманием. — Она не проснулась, когда отец Кеннет налил воду — то есть виски — ей на голову. Герман, вернись! Thig air ais a seo! [68]Ты же знаешь, что это плохая примета, если ребенок не плачет, когда его крестят. Когда он плачет, это означает, что его оставляет первородный грех! Я не могла позволить, чтобы дьявол остался в моей малышке. Да же, mo mhaorine?
Раздались звуки поцелуев и тихое воркование Джоан, которые быстро потонули в песне, которую затянул Герман.
Бри весело фыркнуло, ее раздражение исчезло.
— Понятно. Ну что ж, если у тебя были серьезные причины. Хотя я сомневаюсь, что это подействовало на Джемми и Германа. Смотри, как они себя ведут, словно они одержимы… Ой! Не кусайся, ты, маленький злодей! Я покормлю тебя через минуту.
— Ох, ну они же мальчики, — сказала Марсали, повышая голос, чтобы перекрыть весь этот шум. — Все знают, что в мальчиках сидит сам дьявол, и я думаю, потребуется больше, чем святая вода, чтобы изгнать его, даже если в ней сорок пять градусов. Герман! Где ты выучил эту грязную песню, маленький вредитель?
Я улыбнулась, Джейми рядом со мной тихо посмеивался, слушая разговор молодых женщин. К этому времени мы были достаточно далеко от места преступления, и можно было не беспокоиться, что нас услышат среди обрывков песен, звуков скрипок и смеха, доносящихся от огней, мерцающих среди деревьев.
Дневные дела были, в основном, закончены, и люди садились ужинать, прежде чем начать веселиться и отправляться с визитами. Ароматы огня и пищи протянули свои дразнящие пальцы в холодном темном воздухе, и мой живот тихо заурчал в ответ. Я надеялась, что Лиззи оправилась достаточно, чтобы начать готовить ужин.
— Что такое «mo mhaorine»? — просила я Джейми. — Я такого слова еще не слышала.
— Думаю, это означает «моя картошечка», — ответил он. — Это по-ирландски. Наверное, Марсали узнала слово от священника.
Он вздохнул, выражая глубокое удовлетворение проведенной этим вечером работой.
— Пусть Святая Дева благословит отца Кеннета за ловкость, в один момент я подумал, что мы не успеем. Вон там не Роджер с Фергюсом?
Две темные фигуры вышли из леса и присоединились к женщинам, оттуда до нас донеслись звуки негромкого смеха и неясных голосов, прерываемые радостными воплями обоих мальчишек при виде своих отцов.
— Да, они. И еще, моя сладкая картошечка, — сказала я, сильно схватив его за руку, чтобы замедлить его ход, — что это ты рассказывал отцу Кеннету обо мне и маслобойке?
— Не хочешь ли ты сказать, что ты возражаешь, сассенах? — спросил он удивленным тоном.
— Конечно, я возражаю! — сказала я. Кровь бросилась мне в лицо, хотя я не могла сказать, было ли это от мысли о его исповеди или от памяти о самом эпизоде. Тепло также согрело меня изнутри, и судорожные боли стали утихать, когда моя матка сжалась и расслабилась от приятного внутреннего жара. Вряд ли сейчас было подходящее время и место, но, возможно, чуть позже у нас будет достаточно времени наедине… Я быстро отогнала эту мысль.
— Не говоря уже о конфиденциальности, это вообще не было грехом, — церемонно произнесла я. — Мы женаты, ради Бога!
— Ну, я же признался во лжи, сассенах, — сказал он. Я не могла видеть улыбку на его лице, но вполне могла чувствовать ее в его голосе. Полагаю, и он мог слышать ее в моем голосе.
— Я должен был придумать грех, достаточно скандальный, чтобы заставить Лилливайта удалиться, и я не мог признаться в воровстве или мужеложстве, ведь когда-нибудь мне придется вести с ним дела.
— О, значит, ты считаешь, что содомия вызовет у него отвращение, но он посчитает твое отношение к женщинам в мокрых рубашках, достойным только легкого порицания?
