Раздались сочувствующие мужские голоса, и я уловила слово «исповедь», произнесенное Лилливайтом двусмысленным тоном. Джейми в ответ понизил голос до конфиденциального урчания, которое было прервано громким «Да, что вы!» шерифа и призывающим к спокойствию голосом мистера Гудвина.
Неясные голоса из палатки раздавались некоторое время, потом послышались звуки движения, и я едва успела сойти с тропинки и укрыться среди сосен, как из палатки вышли все три протестанта. День почти угас, оставив тлеющие угли облаков, освещенных заходящим солнцем, но света было достаточно, чтобы я, учитывая их близость, увидела, что они находились в замешательстве.
Они прошли несколько шагов вниз и остановились всего в нескольких футах от моего укрытия. Они стояли группой и тихонько совещались, оглядываясь на палатку, из которой теперь я могла слышать громкий голос отца Кеннета, произносящий официальное благословение по-латыни. Лампа в палатке погасла, и силуэты Джейми и священника, вырисовывающиеся на холсте, исчезли в темноте.
Фигура Анструтера придвинулась ближе к мистеру Гудвину.
— Что это за чертово превращение? — пробормотал он.
Я видела, как Гудвин выпрямился, потом пожал плечами.
— Честно говоря, сэр, я не уверен в значении этого термина, — сказал он довольно чопорно, — хотя догадываюсь, что это какая-то папистская доктрина. Возможно, мистер Лилливайт даст вам лучшее определение. Рэндалл?
— Да, — сказал судья. — Это утверждение о том, что, когда священник во время мессы произносит особые слова, хлеб и вино превращаются в тело нашего Спасителя и его кровь.
— Что? — Анструтер казался озадаченным. — Как кто-то может сделать такое?
— Превратить хлеб и вино в плоть и кровь? — мистер Гудвин тоже был потрясен. — Но это же колдовство!
— Ну, было бы колдовством, если бы это было так, — ответил мистер Лилливайт. — Церковь справедливо полагает, что ничего такого не происходит.
— Вы уверены? — в голосе Анструтера звучало сомнение. — Вы видели, как они делают это?
— Ходил ли я на католическую мессу? Конечно, нет! — высокая фигура Лилливайта вытянулась. — За кого вы меня принимаете, сэр?
— Ну-ну, Рэндалл, я уверен, шериф не хотел оскорбить вас, — мистер Гудвин положил руку на плечо друга успокоительным жестом. — Он занимается только земными делами, в конце концов.
— Нет, нет, никакого оскорбления, сэр, никакого, — поспешил Анструтер с оправданиями. — Я только имел в виду, видел ли кто-нибудь, как это происходит… ну, чтобы быть подходящими свидетелями для судебного преследования, я подразумеваю.
Мистер Лилливайт, все еще чувствующий себя оскорбленным, холодно ответил.
— Едва ли необходимо иметь свидетелей ереси, шериф, когда сами священники охотно признаются в этом.
— Нет, нет, конечно, нет, — приземистая фигура шерифа, казалось, стала еще ниже от подобострастия. — Но если я прав, сэр, паписты… э… съедают это, да?
— Да, так говорят.
— Но тогда, это проклятый каннибализм, не так ли? — Анструтер снова выпрямился, дыша энтузиазмом. — Я знаю, что это противозаконно! Почему бы не позволить этому жулику провести свой фокус-покус, и мы арестуем всю эту банду, а? Избавиться от множества ублюдков одним ударом, осмелюсь сказать.
Мистер Гудвин издал тихий стон. Он потер лицо, без сомнения, пытаясь ослабить приступ зубной боли.
Мистер Лилливайт сильно выдохнул через нос.
— Нет, — сказал он холодно. — Боюсь, что нет, шериф. У меня приказ, чтобы священнику не было разрешено проводить никаких церемоний, и он не должен принимать никаких посетителей.
— О, да? А что он тогда делает сейчас? — спросил Анструтер, указывая на темную палатку, откуда раздался едва слышный голос Джейми. Я подумала, что, возможно, он говорил по-латыни.
— Это совсем другое, — с раздражением произнес Лилливайт. — Мистер Фрейзер — джентльмен. А запрещение насчет посетителей должно гарантировать, чтобы священник не совершал секретные бракосочетания.
— Благословите, отец, ибо я согрешил, — внезапно довольно громко произнес на английском Джейми, и мистер Лилливайт вздрогнул. Отец Кеннет что-то забормотал вопросительно.
— Я виновен в грехе вожделения и грязных помыслах, обуявших мои ум и плоть, — заявил Джейми более громко, чем я считала благоразумным.
— О, что и говорить, — произнес отец Кеннет тоже внезапно громко. Он казался весьма заинтересованным. — Теперь, насчет грязных помыслов, в какой форме они к вам приходили и как часто?
— Ну, начать с того, что я смотрел на женщин с вожделением. Сколько раз? О, по крайней мере, раз сто с моей последней исповеди. Вам нужно знать, святой отец, какие это женщины, или достаточно того, что я думал сделать с ними?
Мистер Лилливайт заметно напрягся.
— Я думаю, дорогой Джейми, у нас нет времени, — сказал священник. — Но если бы вы могли рассказать один или два случая, чтобы я мог составить представление… э… о серьезности согрешения?
— О, конечно. Ну, самый худший был случай с маслобойкой.
— Маслобойка? А-а… это такая с торчащей ручкой? — тон отца Кеннтет был полон печального сострадания к возможным непристойным мыслям, вызванным этим устройством.
