В этих горестных обстоятельствах Деметрий дал знать сыну, а также своим наместникам и приверженцам в Афинах и Коринфе, чтобы они не доверяли ни письмам его, ни печати, но берегли бы все города и все, что еще сохранилось от его власти и державы, для Антигона так, словно его, Деметрия, уже нет в живых. Антигон, узнав о пленении отца, был в страшном горе; он облачился в траурные одежды и написал всем царям и самому Селевку, моля о помощи и милосердии и предлагая, если только он согласится освободить Деметрия, в первую очередь, себя – заложником, а затем – все уцелевшие остатки своего достояния. Просьбы Антигона поддерживали многие города и властители, и только Лисимах сулил Селевку большие деньги, если он умертвит Деметрия. Селевк, который всегда испытывал к Лисимаху отвращение, после этого случая считал его совершеннейшим злодеем и варваром, однако с освобождением Деметрия медлил, желая, чтобы оно совершилось милостью Антиоха и Стратоники.
Вначале Деметрий переносил свою участь спокойно, приучался не замечать тягот неволи, много двигался – охотился (в пределах дозволенного), бегал, гулял, но постепенно занятия эти ему опротивели, он обленился, и большую часть времени стал проводить за вином и игрою в кости, то ли ускользая от дум, осаждавших его, когда он бывал трезв, и стараясь замутить хмелем сознание, то ли признав, что это и есть та самая жизнь, которой он издавна жаждал и домогался, да только по неразумию и пустому тщеславию сбился с пути, и причинил немало мук самому себе и другим, разыскивая среди оружия, корабельных снастей и лагерных палаток счастие, ныне обретенное, вопреки ожиданиям, в безделии, праздности и досуге. И верно, есть ли иная цель у войн, которые ведут, не останавливаясь пред опасностями, негодные цари, безнравственные и безрассудные?! Ведь дело не только в том, что вместо красоты и добра они гонятся за одною лишь роскошью и наслаждениями, но и в том, что даже наслаждаться и роскошествовать по-настоящему они не умеют.
На третьем году своего заключения Деметрий, от праздности, обжорства и пьянства, заболел и скончался в возрасте пятидесяти четырех лет.
Все в один голос порицали Селевка, и сам он корил себя за чрезмерную подозрительность и за то, что не последовал примеру хотя бы варвара-фракийца Дромихета, который так мягко и подлинно по-царски обошелся с пленным Лисимахом.
– А Антиох со Стратоникой все ехали и ехали…
– Видно, не успели…
– Все не ехали и не ехали…
– А он все ел, пил и ничего не делал…
– И хорошо. А то…
– Где правда?
– Где правда?.. Правда – ложь…
– …к молоссам пришли Девкалион и Пирра и основали святилище в Додоне. М-да… кхе-кхе…
Много лет спустя Неоптолем, сын Ахилла, явился со своим племенем, захватил страну и положил начало царской династии Пирридов, носивших это имя потому, что и сам Неоптолем прозывался в детстве Пирром, и одного из своих сыновей, рожденных от Ланассы, дочери Клеодема, сына Гилла, назвал Пирром.
– Дед, ты от старости одурел или от рождения дурак? Рыжие они все! Рыжие!!! И этот Нептолем, и эти, и я знаю?.. И, видно, Ахилл тоже. Только кто же такому… тем более, в лицо скажет:
– Рыжий, как дела?
– С этих пор там чтут наравне с богами и Ахилла, называя его Аспетом.
– Однако потом род захирел, впал в варварство и утратил власть. Правда, когда сородич Таррип впервые дал человеколюбивые законы и прославил свое имя и род, стало понятно, что еще не совсем все плохо, но затем опять как-то ни о чем особо и не расскажешь. Все текло себе и текло. Понемногу.
У Таррипа был сын Алкет, у Алкета – Арибб, у Арибба и Троады – Эакид. Последний был женат на Фтии, дочери фессалийца Менона. У Эакида и Фтии родились дочери Деидамия и Троада и сын Пирр.
Такие дела. Добрались. Кстати, а Эаккид между тем сумел стать царем. В такое время и в таком месте. Но ненадолго.
Восстание.
Нужно только представить себе кучку… могучую кучку здоровенных бородатых дядьков с топорами… и со всяким дубьем, которые бегут, переваливаясь, к царскому дворцу, чтобы понять царскую семью и самого царя, которые, едва завидев борцов против царизма, понеслись из этого самого дворца в абсолютно противоположную сторону.
Но не так все просто. В это время уже шла весьма ожесточенная борьба за наследство Александра. И да, Эакид попытался помочь родственнице, матери Александра. И вот тут-то и произошла революция. И свергли царя. Чуть ли не единственный раз за всю предыдущую историю Эпира. И Кассандр… иди знай… вдруг был не при чем. А мало ли…
– Да. Так вот, когда восставшие молоссы изгнали Эакида и возвели на престол каких-то детей непонятного Неоптолема, а приверженцев Эакида захватили и убили… К слову, зачем, совершенно непонятно! Вполне приличный вроде царь из хорошей семьи, но вот в диких горах может происходить все, что угодно.