– Что ж, пойдем, – существо сжало руку женщины и дернуло ее за собой. В глазах потемнело на миг, а очнулась Бояна уже внутри волости. Она то ли бежала, то ли летела за навьей, и мимо проносились сонные темные избы, сливаясь в единое пятно. Улучив мгновение, Бояна глянула под ноги и не увидела следов – ни своих, ни своего проводника.
Дверь распахнулась, выбитая их телами. Испуганно подскочили спящие на лавках люди. Любава сонно моргала, заслоняясь от света луны, словно он ее слепил. Бледная Беляна глядела с полатей, прижимая к груди соломенную куколку. Глаза ее были круглые и серебрились, отражая лунный свет. Бояна успокаивающе улыбнулась дочке и сделала знак, чтобы девочка не высовывалась. Беляна растерянно прикусила губу, но попятилась в тень.
– А, так вот кто тут ворожбой балуется, про расплату не узнав! – загудела навья и двинулась к Любаве. Та завизжала и засучила ногами, уползая от приближающейся чуди, пока не уперлась спиной в стену.
– Сгинь! Сгинь, нечисть! Я все верно сделала!
Существо протянуло лапу и сорвало что-то с груди Любавы. Бояна разглядела шнурок с узлом, невзрачный и серый, но Любава взвыла и потянулась за ним с таким отчаянием на лице, словно это была самая ценная ее вещь.
Навья между тем покрутила шнурок, царапая когтем узел.
– Верно-то верно, – прогудела она, – да только науз этот хитрый. И по тому бьет, кто ворожит, и по тому, на кого ворожба направлена. Теперь обе вы связаны, и связь не порушится, покуда одна не умрет. Молчи! – рыкнула тварь на открывшую рот Любаву, – она первая плату предложила. Можешь не прощаться, так пойдем.
– А что со мной будет? – тихо прошептала Бояна.
– А ты живи и радуйся. За то, что готова была собой за дочь заплатить, отпускаю тебя. Назавтра об этой – навья кивнула на Любаву – и не вспомните. Впрочем, если захочешь, можешь отыскать меня в лесу и службу сослужить. Тогда отпущу.
– Бояна, – взмолилась Любава. – Боянушка, дочка, – женщина сползла с кровати и встала на колени, да так и поползла к Бояне, норовя схватиться за подол ее рубахи, – Прости дуру грешную! Помоги мне, дочка!
– Ты пять весен на меня нож точила, – глухо отозвалась Бояна. – Вместе с ним и добро мое сточила. Сгинь!
Навья захохотала, схватила Любаву за волосы, топнула ногой и провалилась вместе с нею. Беляна скатилась с полатей и кинулась в материны руки:
– Мамочка, мне такой страшный сон приснился!
– Ничего, – Бояна крепко-крепко прижала к себе дочь, глубоко вдыхая запах ее волос. – Это был всего лишь сон.
Бояна приоткрыла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как мир вокруг пошел волнами, точно она оказалась под водой. Медленно истаял дом и разворошенная кровать Любавы. Последней исчезла Беляна, доверчиво глядящая на мать, и сердце Бояны чуть не разорвалось от потери.
Когда мир снова стал прежним, Бояна оказалась посреди совсем другой избы. А напротив нее стояла беловолосая девушка в зеленом платье. Она мягко поглаживала ладони гостьи.
– Добро пожаловать в мой дом.
Храбр вышел на порог и потянулся до хруста, разминая спину.
Утренняя прохлада чуть пощипывала лицо, приятно освежая вспотевшее за ночь тело. Стояла сухая жара червеня, и ночи были грозовые, душные: простыни мешались и липли к коже, из-за чего к утру оказывались сбиты в ком, а то и сброшены на пол. Днем же царила еще более сильная духота. И только в быстротечные минуты, когда Светозарная Сауле потягивалась со сна – розовела восходом на нежных щеках, ожидая, когда Перкунас выкует новое солнце и подвесит на крышу ее терема – лишь тогда удавалось вздохнуть полной грудью.
Храбр, как был, в одних подштанниках спустился с трех ступенек скрипучего крыльца и медленно пошел по холодной росе. Она затянула все вокруг поволокой, заставляющей каждую травинку сверкать, словно драгоценный камень смарагд. Над травой еще стелились обрывки тумана, прячущие ноги до щиколотки. Храбру казалось, что он не идет, а плывет над землей, бестелесный и беззвучный. Его сердце полнилось покоем. За спиной мужчины возвышался маленький храм Светозарной, деревянный и всего с одним куполом, лемех которого сейчас сиял чистым серебром. Казалось бы, не чета белокаменным обиталищам богини, выстроенным в трех самых крупных городах Беловодья – Славгороде, Златоборске и горделивой столице Червене. Но от земли до полукруглого фронтона он был изукрашен тонкой резьбой, являющей разные истории – о людях и судьбах, о богах и их милости, о семье и детях. Храбр обернулся и спокойно улыбнулся, когда лучи восходящего солнца скользнули по лицам и рукам, сделав изображенных людей почти что живыми. Храбр сжал пальцы, жесткие и мозолистые, но по-прежнему помнившие каждый виток созданного ими узорочья.
Издалека приезжали люди, чтобы подивиться его работе и проникнуться тонкой душой этого места.
