Моими спутниками были переводчик Сун и ординарец-солдат Ли Гуи. Дорога с ее происшествиями нас по-настоящему познакомила. При первом же налете японских бомбардировщиков, неподалеку от города Хэньян, Сун опрометью выскочил из автомашины, ринулся в сторону и мчался, пока не споткнулся и упал. Ли схватил меня за рукав и, что-то быстро говоря, стал тянуть с дороги к промоине, где мы с ним и переждали налет. Тогда я подумал о нем: «Надежный парень». Потом, узнав поближе, был рад, что не ошибся. Ли Гуи был рабочим из Шанхая, стеклодувом, участником обороны шанхайского пригорода Чапэя, той обороны, [217] которая стала широко известна благодаря стойкости китайских солдат и рабочих, сражавшихся с японскими войсками до конца. Что же касается переводчика Суна, то хлопот с ним хватало. У него было два достоинства — высшее юридическое образование и хорошее знание русского языка. Недостатков было много больше, и первый из них — патологическая трусость. В минуту опасности он, обычно флегматичный до сонливости, убегал от меня с резвостью профессионального спринтера. Глаза становились как плошки, ничего он не видел и не слышал. Спрошу потом: куда ты бежал и зачем? Ответить не может. С таким переводчиком на войне трудно. Особенно в те дни, когда выходишь на передний край. Но приходилось мириться, другого переводчика не нашлось.
27 октября мы с юга, через город Нинду, выехали к железной дороге Шанхай — Наньчан. Оба эти города были захвачены японцами, но железная дорога между ними находилась в расположении китайских войск, по ней изредка ходили поезда. Старые паровозики с трубами, похожими на большие грибы, тянули по пять — семь замызганных вагонов и платформ. На таком поезде мы приехали на станцию Шанжао, где располагался штаб 3-го военного района. Нас встретили, сразу отвели на окраину городка, в дом, для нас предназначенный. Это была фанза из бамбука, в ней две комнаты. Во дворе, рядом с фанзой, стоял сарайчик. Возле него я увидел строй солдат — шесть человек. Сун объяснил, что они приставлены ко мне начальником полевой жандармерии в качестве охраны. Ну, приставлены — значит, приставлены. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Потерпим и охрану.
На другой день я пошел в штаб 3-го военного района. Представился главнокомандующему Гу Чжутуну и начальнику артиллерии Ло Шакаю, познакомился с начальником штаба, с другими генералами и офицерами. В штабе, как говорят моряки, был «полный штиль». Тишина и спокойствие нарушались только совместными хождениями в столовую: завтрак, второй завтрак, обед и так далее. «Занятно! — подумал я. — Может, они настолько обстоятельно подготовились к наступательной операции, что и делать больше нечего?» Поговорил с руководителями оперативного управления, с разведчиками, с артиллеристами, и стало ясно, что наступательная операция, о которой говорил мне еще А. Н. Боголюбов, не намечена даже вчерне.
Вот примерно как беседовали мы с офицерами-операторами над картой с группировками китайских и японских [218] войск в долине Янцзы (эту самую большую свою реку китайцы часто называют просто Цзян, то есть Река — с большой буквы).
— Мне говорили, войска района готовили наступление на 12 июля?
— Да, но Ставка перенесла срок на 27 июля. Не были готовы тыловые дороги и мосты в нашем районе.
— А сейчас готовы? — спросил я.
— У нас нет полных сведений. Надо запросить отдел военного инженера...
От себя добавлю, что срок второй, 27 июля, был перенесен на 15 сентября, потом на середину октября, и вот кончался октябрь, а новый срок даже не назван. Поговорив с военным инженером, я понял, что многочисленные переносы сроков наступления с середины лета на позднюю осень не помогли саперам 3-го военного района управиться с делами первой очереди — с исправлением дорог, прокладкой колонных путей там, где дорог нет, с постройкой мостов, необходимых, чтобы перебросить артиллерию. Для меня, новичка в делах китайской гоминьдановский армии, это был истинно ушат ледяной воды. Уже полгода везде только и разговоров о генеральном наступлении на японцев в бассейне реки Янцзы, а на местах, на фронте, никто и пальцем не шевельнул.
