— Уважаемый господин генералиссимус держит в своем резерве 5-ю армию. Ее пехотные дивизии хорошо вооружены и оснащены, передвигаются на автомашинах. Танковая дивизия вооружена советскими танками Т-26. Спрашивается: почему эта самая сильная и единственная полностью моторизованная армия уже многие месяцы сидит вдали от фронта? Почему бы ей не принять участие в наступлении, к которому призывает нас генералиссимус?.. Теперь об ограниченных финансовых возможностях правительства. Я тут выписал некоторые банковые счета. Например, ваш счет, господин генералиссимус. Счета вашей супруги Сун Мэйлин, ее сестры, ее брата, вообще всего уважаемого семейства [211] Сун и породнившегося с ним и с вами семейства Кун. И вашего военного министра Хо Иньцина. Вот цифры.
Когда Чжу Дэ огласил цифры, в зале установилась гробовая тишина. Сумма нескольких личных банковских вкладов гоминьдановской верхушки превышала годовой военный бюджет Китая. Чан Кайши вскочил с председательского места и крикнул, что совещание закрыто. Это был сильный удар по его авторитету, по всему Центральному правительству и партии гоминьдан. Однако коррупция достигла уже таких колоссальных размеров, опутала и запутала тогдашнее китайское руководство, что никакие слова не могли ничего переменить.
Этот рассказ Александра Николаевича Боголюбова так поразил меня, что я подробно записал его в путевой дневник. И свой собственный вопрос: почему никто из генералов не поддержал Чжу Дэ? Тогда я еще не представлял себе как следует, что могли думать гоминьдановские генералы, слушая коммуниста Чжу Дэ. Теперь представляю. Каждый из них, по меньшей мере большинство, думал о собственных вкладах в швейцарских, английских, американских и даже японских банках; о том, что эти вклады быстро растут, когда на фронте затишье, и можно выжимать деньги из каждого предмета военного снабжения. Могли они осуждать миллиардеров из семейства Чан, Сун или Кун? Нет, они могли им только завидовать.
В заключение беседы А. Н. Боголюбов предупредил, что наша группа на днях будет принята Чан Кайши — такие приемы стали традиционными, и нам надо срочно привести себя в порядок. Действительно, наши московские штатские костюмы, пальто и шляпы за время переездов по горным дорогам настолько пострадали от палящего солнца, пыли, дождей, грязи, что выглядели неприлично. Боголюбов дал нам адреса китайских портных, они за сутки сшили нам новую одежду — одели с ног до головы.
В ту же ночь японская авиация бомбила Чунцин. Система воздушного наблюдения и оповещения здесь работала, нас отвели в бомбоубежище — и своевременно! Когда я вернулся в свой номер в гостинице, то смог констатировать, что осколки авиационной бомбы выпустили пух из моей перины и подушки, посекли одеяло, а что самое неприятное — несколько мелких осколков попортили патефонные пластинки, которые я купил в Чунцине. Но я их сохранил по сей день. И когда теперь иногда завожу и пластинка шипит, а игла прыгает на царапинах, я всегда вспоминаю ночь в Чунцине [212] на 3 сентября 1939 года и думаю, что мне тогда повезло.
Утром в гостиницу приехал Александр Николаевич Боголюбов и повез нас представлять генералиссимусу Чан Кайши. Проехали город от края до края, автомашины нырнули в тропическую зелень парка. Ворота, по бокам — часовые с немецкими большими маузерами на бедрах. Еще ворота с такими же часовыми, и машины, продвигаясь по узкой асфальтированной дороге, нырнули вдруг вниз, мы очутились в длинном бетонном туннеле. Проехали до площадки, до подземной стоянки автомобилей и отсюда, тоже подземными переходами, вышли в большой зал. Оказалось, что вся эта резиденция Чан Кайши была спрятана глубоко под землю.
В зале, по левую сторону, уже стояли в ряд китайские генералы. По правую сторону, тоже в ряд, построились мы во главе с Боголюбовым. Посредине лежала красная ковровая дорожка к закрытым дверям. Два генерал-адъютанта распахнули двери, к нам по дорожке вышел маленький человек. Он был увешан орденами от горла и до пояса, а иные ордена свешивались длинными цветными лентами на долы его кителя. Над этим сверканием и бренчанием орденов я увидел худое, морщинистое лицо, усики. Чан Кайши выглядел очень старым и физически слабым. Он пошел вдоль строя, подавая нам по очереди сухую руку, кто-то из наших по привычке сильно пожал ее, Чан Кайши переменился в лице, и Боголюбов вполголоса приказал нам: «Полегче!»
После представления Чан Кайши вышел на середину зала и сказал короткую речь. Рядом с ним стоял переводчик. Речь не запомнилась. Что-то очень общее насчет совместной борьбы с японцами. Он и ручкой на своих генералов повел. Дескать, с ними вместе будете воевать.
Справа отворилась стеклянная дверь, вошла красивая китаянка в европейском белом костюме и пригласила нас в банкетный зал. Это была супруга Чан Кайши Сун Мэйлин. Банкет был составлен по правилам китайских застольных церемоний. Знаменитая сычуаньская кухня. Примерно сорок блюд. Чан Кайши выпил три-четыре рюмки, извинился, сказал, что оставляет нас на попечение своей супруги и военного министра Хо Иньцина, и вышел.
