На уши давила тишина, странная, ненормальная, ни телепатических шепотов, ни далекого грома. Свет в доме не горел, ни в одном окне. Когда Мартель открывал дверь комнаты и их с Шелтоном комнаты, он уже знал, что увидит, но все равно это оказалось больно. Ни чемодана, ни ноутбука, ни стратега. Окна распахнуты настежь. У него всегда было ощущение конечности этой связи, что когда-нибудь она прекратится, внезапно, когда он будет меньше всего этого ждать, как сейчас, как сейчас, как сейчас.
Впервые с той секунды, как он принял решение остаться, Марцель почувствовал себя по-настоящему мёртвым. Он включил свет, подошёл к столу, выдвинул ящик, Безделушки были на месте, все очки с цветными стеклами, брелоки и напульсники. И та подвеска-черепушка тоже.
Она весело скалилась из глубины ящика и разве что только не подмигивала. Чувствуя, как от желудка расползается по телу нечто холодное и отупляющее, Марцель вытянулся на кровати. Той, где спал Шелтон. От подушки слегка пахло ментоловым шампунем, но больше порошком. Безлико и приторно. «Взять с собой брелок на удачу? Нет, жалко, сгореть же».
Очки и напульсники было жалко тоже, и Марцель нехотя поднялся с кровати. Нашел в столе относительно чистый лист бумаги и карандаш, размашисто написал «для Ульрике», надеясь, что фрау Вальц поймет правильно, и высыпал на этот лист все свои сокровища. Потом зажег настольную лампу и вытащил из кармана изрядно подмокшие и помявшиеся фотографии. На ярком свету расплывшаяся надпись на обороте карточки читалась не намного лучше, чем в башне и в церкви, но все же читалась.
Не Йон и не Лао, ну, конечно же, Лео Це, Лайнолд Сорн, старший дружок Иоганна по полиции, неудавшийся священник и кладбищенский сторож. Марцелю как-то совсем не кстати вспомнилось, что после убийства Рут Пирокенетик сел на поезд, который шел по направлению к горам. Я идиот. Надо было догадаться уже тогда. И Шелтон наверняка догадался.
Выложив фотографии на тот же лист бумаги, Марсель на всякий случай прижал их очками и тяжело поднялся. Невидимое пятно омертвения захватило уже всю грудину и поползло дальше, и к ногам, и к шее, замедляя ток крови и вселяя жутковатое спокойствие. Безысходная тоска и чужие воспоминания все так же плескались где-то на границе осознания, но теперь это не угнетало. Вряд ли пришлось бы долго терпеть.
Марцель тщательно перешнуровал ботинки, оправил свитер и торопливо сбежал по лестнице. В холле он порылся в комоде под зеркалом, отыскал древний пластиковый фонарик на батарейках, который Герр Вальц держал на случай конца света или атомной войны. Несмотря на треснувший корпус, работал фонарик нормально и Марцель забрал его без всяких угрызений совести. В конце концов, идти до логова Цорна было еще далеко, а густые тучи так и не рассеялись, а Вальц потом купит себе новый.
Кошки терпеливо ждали за порогом. Теперь их словно больше стало, не два десятка, а четыре как минимум. Желтоватый луч фонарика выхватывал из темноты лапы и хвосты, красновато отсверкивал в умных круглых глазах, мазал по гибким спинам и бледно-розовым на просвет ушам. После дождя под ногами хлюпало, но даже самые белые и пушистые из кошек оставались возмутительно чистыми, будто они бродили по своим особым, незапачканным кошачьим путям, где нет ни слякоти, ни грязи, ни призрачного запаха гари.
Марцель отстраненно разглядывал их и старался угадать знакомых. Слишком долгая дорога, слишком много времени, чтобы думать. Он шел к станции и вспоминал случаи, фразы, поступки, — бессистемно и жадно. Так греются у огня перед тем, как навсегда выйти в полярную ночь.
Захламленные тупики Шельдорфа, ночевки в картонной коробке из-под холодильника, замысканный пуховик вместо одеяла и пьяный монотонный голос женщины, читающей книги вслух по памяти. Шванг смотрит в небо через дырку в картоне и ждет чего-то очень хорошего. Оно обязательно случится. Да, да, об этом наперебой говорят голоса вокруг. Каждый хранит ожидание чуда глубоко внутри. Не могут же ошибаться абсолютно все.
Точка чистоты в центре города. Поток холодной воды. Она не спасет от жажды. Ее невозможно пить. Слишком солоно и остро. Но волны сбивают засохшую корку с кожи, и хочется раскинуть руки и упасть спиной в этот подаренный океан. А океан знает, что он уже подарен. Ему. Шванку из картонного тупика. Шелтон выносит его из клиники на руках.
Хватка на плече едва ли не ломает кости, ногти впиваются до кровавых лунок. Голова у Марцеля запрокинута и при каждом шаге вихляется из стороны в сторону, как на шарнире. Холодный воздух булькает в горле и лезет под куцую больничную пижаму. Хочется курить. Так сильно, что пальцы на ногах поджимаются, и это желание уже не чужое, но еще и не свое.
