– Да озарит ваш путь Великий Дракон, – прогудел каннуси, склонив голову в приветственном жесте. – И да оградит его милость от посягательств любого зла. Я, каннуси Хюго́, и мои ученики будем неустанно молиться об этом. – Скользнув взглядом по носилкам, на которых покоилось тело, он чуть отступил в сторону и приглашающе махнул посохом. – Мы ждали вас. Всё готово.
При этих его словах Уми заметно вздрогнула, но ничего не сказала и задерживать шествие не стала. Глаза её были совсем тусклыми, будто она погрузилась глубоко в безрадостные раздумья, а на лицо тихонько наблюдавшего за ней Ямады набежала тень тревоги.
Тэцудзи прекрасно понимал, что чувствовала Уми Хаяси. Когда-то ему пришлось побывать на её месте. Роскошное святилище Дракона-Покровителя Тейсэна не могло вместить всей толпы столичных жителей, которые жаждали проститься с безвременно ушедшим наследным принцем Тайга-но Такаси, и потому на окрестных улицах в день официальных похорон было не протолкнуться.
На короткий и мучительный миг Тэцудзи будто снова вернулся в тот день. Увидел суровый и бледный лик отца, который за всю церемонию не проронил ни слова. Услышал сдавленные сухие рыдания матери. Снова ощутил давящую пустоту в груди, от которой не мог толком вдохнуть.
Не было лишь тела, на которое можно бросить последний взгляд, чтобы проститься хотя бы с частью сожалений, от которых молодого принца ещё много недель после гибели брата мучила бессонница…
Перезвон медных колец на посохе каннуси Хюго заставил Тэцудзи вырваться из плена горестных воспоминаний. К тому времени вся процессия уже миновала павильон для омовений, где каждый из гостей прощальной церемонии окунул в воду руки и прополоскал рот, и, обогнув главный храм, украшенный резьбой, добралась до большой открытой поляны с затянутым ряской прудом. Прямо перед ним сложили погребальный костёр – далеко не первый, судя по тому, какой закопчённой и припорошенной пеплом оказалась земля вокруг.
Завёрнутую в белый саван покойную бережно водрузили на полагающееся место, и каннуси, замерев подле тела, начал читать молитвы, в то время как двое послушников принялись по кругу обходить кострище и поливать сухую древесину особой масляной смесью.
Ямада и каннуси Дзиэн не остались в стороне – и вскоре над черепичной крышей храма и старыми священными деревьями-сакаки поплыли три звучных голоса, печальная песнь которых причудливо вплелась в душное марево наступающей осени. Пожалуй, именно так мог бы звучать хор ну́э, если бы Тэцудзи хоть раз довелось услышать пение этих легендарных птиц, предвестников скорби и страданий.
Краем глаза Тэцудзи заметил, как крепко пальцы Уми вцепились в пояс. Заглянуть ей в лицо он не решился. Ему самому эта молитва рвала душу ничуть не меньше, чем молодой якудза. Шерсть на загривке встала дыбом, словно всё существо принца противилось неизбежности самой смерти, которой здесь, казалось, были пропитаны земля и даже воздух…
Но ничто не вечно в этом мире. Когда молитва была окончена, каннуси Хюго сделал знак послушникам. Те поднесли к кострищу заранее заготовленные факелы и подожгли дрова.
Залитое маслами дерево вспыхнуло быстро, и вскоре силуэт завёрнутого в саван тела поглотило неистово мятущееся пламя. Исходившее от огня марево заставило собравшихся отступить на несколько шагов. На покрасневших загорелых лицах выступили крупные жемчужины пота.
Лишь одна маленькая фигурка осталась недвижимой. Девочка, совсем невысокая и хрупкая – на вид ей можно было дать не больше пяти. И кто додумался оставить её без пригляда, да ещё и так близко к огню?
Однако, присмотревшись получше, Тэцудзи осознал свою ошибку. То оказался вовсе не человеческий ребёнок, а О-Кин – домовой дух усадьбы Хаяси, с которым ему довелось столкнуться вчера.
Ёкай, казалось, совсем не боялась ни пламени, ни искр, разлетавшихся во все стороны. Она стояла к Тэцудзи спиной, и потому он не видел её лица. Лишь дёрнулись несколько раз хрупкие детские плечики под расшитым цветами кимоно – и в следующий миг О-Кин исчезла, будто её здесь никогда не было…
Уми, стоявшая до того словно в оцепенении, проговорила чуть слышно:
– Что-то мне нехорошо, – её тихий надтреснутый голос был едва различим за треском пламени. Лишь по тому, как вздрогнул Ямада, снова занявший своё место подле Уми, Тэцудзи убедился, что ему не послышалось.
– Давайте я отведу вас к дому каннуси Хюго, – не растерялся монах. – Там вы сможете немного отдохнуть и дождаться, пока окончится погребальная церемония.
Уми слабо кивнула в ответ и принялась прокладывать себе путь сквозь толпу. Тэцудзи и сам был не прочь покинуть это пронизанное скорбью место и потому незамедлительно последовал за Ямадой, который не отставал от Уми ни на шаг.
Стоявший неподалёку Итиро Хаяси с нескрываемой тревогой покосился на дочь, но та лишь что-то тихо шепнула ему – и глава якудза отступил, не сказав ни слова.
