Слепец говорил очень быстро, неразборчиво, постоянно меня тембр и проглатывая паузы. Но несмотря на это, уши буквально пленились речами старика, и я с каждым мигом не слышал и не замечал ничего и никого, кроме его темной фигуры и сыпавшихся с сухих потрескавшихся губ звуков. Даже когда он начал повторять уже единожды сказанное, мне не сразу удалось это понять. Я был словно заворожен, скован по рукам и ногам, а глаза не тщились оторваться от тихо тараторившего человека.
Тем временем подле меня то и дело валились очередные перебиравшие затрещин выпивохи. Слепец продолжал мирно глаголить, но слова его вдруг стали затухать, темнота в глазах понемногу рассеивалась, а сам старик будто растворялся, удаляясь от меня все дальше и дальше, сливаясь со стенами и мелькавшими между нами буянами. С трудом, но я смог вырваться из этого словесного, окутавшего меня подобно какому-то древнему заклинанию плена. Тогда моим глазам удалось, наконец, заметить, что сейчас все наемники, прикрывая различные части тела, скрючившись и плюясь кровью, уже валялись в разных частях залы, а посетители, довольно быстро потерявшие общего врага, принялись друг за друга, организовав самую что ни на есть типовую пьяную свалку. Трактирщик же оставался равнодушным к творившемуся под его крышей беспределу — видно, подобное давно стало для этого заведения обыденностью.
Я встряхнул головой, оторвал пузо от пола и, нерасторопно обходя разгоряченных элем драчунов и переступая через уже вышедших из сражения, попутно, ненароком, отвесив одному из полезших на меня дебоширов кулаком в живот, подковылял к стойке.
— Тебе что, добавки захотелось?! — расхохотался Брозеф, окидывая взглядом мою косо вставшую перед ним фигуру.
— Нет. — Немеющие губы практически отказывались раскрываться и твердо произносить буквы. — Мне бы… ключи… от комнаты.
— Ах да, ты же на ночлег. Я совсем запамятовал. Вот, держи. — Он, чуть повозившись, достал из-под столешницы грубый стальной ключ, вложил в мои потные ладони. — Второй этаж. Предпоследняя дверь по левую руку. Лестница там.
Трактирщик мотнул головой, указывая на утопленную в арке и дотоль не замечаемую мной узкую поворотную лестницу с пухлыми балясинами.
Я крепко сжал в кулаке возыметый ключ и, благодарственно, пускай несколько недотеписто, кивнув кабатчику, поковылял в названном курсе, не расставаясь со стенкой.
Не помню, как мне удалось добраться до двери опочивальни и пуще того попасть ключом в замочную скважину. Казалось, только я прикрыл истомленные глаза, погружая опьянелое сознание в сон, как тут же вырвался из его нежных объятий. Солнце едва обрисовалось красноватым диском над горизонтом, и мне было бы в радость продолжить сонно посапывать на подушке в крепком уморении, однако доносившийся с первого этажа хлопотный шум не позволил вновь провалиться в беспамятство.
Только удалось сесть на укрытой мягкой периной кровати, как в висках раскаленным кузнечным молотом рванула резкая боль, от которой я едва не вскричал. С каждой секундой мигрень нарастала все больше, и не было от этой пытки спасения ни в лежании, ни в покрывании головы холодной подушкой, ни в нутряных лжемольбах всем ведомым Богам. Видно, прошлый вечер удался на славу.
Поняв, что безделье меня явно не исцелит, я, сцепив от боли зубы, встал с постели. В несколько шагов преодолев небольшую, скудно обставленную, но хранящую в своей простоте некий шарм комнатушку, толкнул неплотно прикрытую дверь. Створка тихо и коротко скрипнула, правда этот казавшийся невинным звук ударил в моем черепе титаническим кимвалом.
Каждый шаг вниз по тесным ступеням болезненными толчками отдавался в висках. Удивляюсь, как от такой пытки я еще не забился в угол, принимаясь мученически вопить и звать на помощь. Даже разорвавший мне плечо арбалетный болт — и тот причинял меньше боли. В один момент в мою страдающую голову все же закралась мысль остановиться, осесть, передохнуть, а еще лучше — раскроить проклятый череп о сферическое навершие балясины. Однако она тут же отступила, когда я, ступив на лестничную площадку, смог узреть, отчего в таверне поутру поднялись разбудившие меня суетные звуки.
В полуразрушенной после вчерашнего веселья трактирной зале находилось несколько человек. Из знакомых мне — только трактирщик Брозеф, что, расположившись спиной ко мне и скрестив руки на груди, хмуро глядел под ноги. Я даже не сразу смог понять, что за большой и вытянутый, подобно кокону, сверток невзрачной ткани раскинулся на полу, но, когда четверка обступивших его людей, пригнувшись, схватилась за жерди оказавшегося под материей паланкина, осознание ледяным бичом ударило в сознании.
— Взяли! — с натугой поднимая носилки, зыкнул один из мужей.
Едва паланкин оторвался от пола, как из-под выцветшей ткани, в которой угадывалась простая простыня и которая теперь служила покойнику саваном, вывалилась и повисла бледная истощалая рука. А на одном из пальцев коротко сверкнул бронзовый перстень с васильковым камнем.
