Ну вот возьмем «Гербарий»: «Лихие пролетарии, закушав водку килечкой, спешат в свои подполия налаживать борьбу. А я лежу в гербарии, к доске пришпилен шпилечкой…» Это что – про насекомых? А еще – сатира? А еще – философия: про судьбу непохожего человека в жизни нашей, где на все свои таблички? А еще – ирония, шутка, горькая издевка? А еще – исповедь в нехитро-иносказательном довороте? А вот и мельком намек: «Пусть что-нибудь заварится, а там – хоть на три гвоздика, а с трех гвоздей, как водится – дорога в небеса…» Вот шутка, а вот и Иисус…
Вы слушаете «Балладу о книгах» – и с самого начала: «Средь оплывших свечей и вечерних молитв, средь военных трофеев и мирных костров…» Вот и вся картина исторических приключенческих романов, вся экспозиция, настроение, образный строй, мгновенно включающийся поток ассоциаций. Четыре существительных о четырех прилагательных – четыре сугубо литературные образа, четыре отсыла, четыре блока устойчивых ассоциаций. А дальше – дальше дети становятся бойцами, мужчинами, защитниками…
А вот одна только строчка коротенькая из «Песни о конце войны» (которую Говорухин не включил в «Место встречи изменить нельзя» – и правильно не включил: опять бы песни Высоцкого одеяло на себя перетянули и перекосили все кино, а сериал-то отличный): «Вот уже зазвучали трофейные аккордеоны». И все! И – картина, пейзаж, жанровое полотно, кино с людьми и компаниями, музыкой и дворами, это как одеты и выражения лиц – это полная экспозиция с пейзажем, жанром, звуком и настроением: май 1945. Это о мастерстве, о таланте, о гении. Простенько так, без напряга.
«Если б Кащенко, к примеру, лег лечиться к Пирогову – Пирогов бы без причины резать Кащенку не стал».
«Он с волками жил, и по-волчьи выл, а потом взревел по-медвежьему».
«И рассказать бы Гоголю про нашу жизнь убогую – ей-богу, этот Гоголь бы нам не поверил бы».
Уважаемые господа и братцы-товарищи. Нам надо сейчас провести научную конференцию, на несколько дней, по секциям можно, и выслушать кучу докладов, и монографии нам представят: «Морская тема в творчестве Владимира Высоцкого», или – «Любовная лирика Владимира Высоцкого», или – «Кони как символ движения по жизни в песнях Высоцкого»; и так далее. Ну, и будут все эти конференции, и программки будут печатать, и синопсисы докладов, и симпозиумы будут, и сборники научных статей. Но не сейчас. Чуть позже. Ладно. Время еще у Бога есть. И имя Владимира Высоцкого будут носить проспекты и площади, а не швали никому не известной, как сейчас. А сейчас… да, несмотря на удвоенное время, оно опять подходит к концу, попробуем сказать еще самое принципиальное из главного.
Почему Высоцкого не любили чиновники советские, не разрешали ставить на роль в некоторых фильмах, не дали ему никаких абсолютно государственных не то что наград – знаков отличия. Ведь он был абсолютно советский человек, патриот, автор некоторых ну предельно честно патриотических песен – и не только военных, но и спортивных тоже: скажем, «Профессионалам по разным каналам то много, то мало на банковский счет – а наши ребята за ту же зарплату уже пятикратно выходят вперед!..»
Вот потому что самостоятелен был. Не управляем. Не направляем. Не руководим. Не редактируем. Не организован. Да что он пишет?! Воры, хулиганы, пьяницы, и все с подковыркой норовит, все иронизирует! И ни слова о Партии, о комсомоле, о достижениях советской власти… Не то чтобы вовсе чужд, но – не родной, не свой, не сливается в экстазе с новой общностью – советским народом. Нет чтобы посоветоваться, ну хоть как-то встать в ряды.
А эта французская жена, причем из русских эмигрантов, и кажется даже – белоэмигрантов? Эти пьянки, эта дружба сомнительная с высланным антисоветчиком Шемякиным, абстракционистом и религиозным мистиком, боровшимся против социалистического реализма? Этот «мерседес», это Таити, этот Голливуд, – совершенно же чуждый человек! Он и так процветает – пусть спасибо скажет!..
Еще – да: он очень хотел, мечтал издать сборник своих стихов. Чтоб была – книга, напечатанная, факт входа именно в литературу, в поэзию, чтоб отстали с этими «бардами» и «поэтами-песенниками», этими «исполнителями под гитару». И о Союзе писателей тоже думал – да, время было такое, все литературное течение, если не откровенный андеграунд, если признание и реализация творчества, проходило через ворота Союза писателей СССР. Это было типа официально признанного факта: да, этот – в литературе. Если жить здесь, не эмигрировать, не работать в стол – то это было совершенно естественно.
Понятно, что функционеры и здесь желанием не горели. Хотя – даже если взять тексты песен, прозвучавших только в фильмах и спектаклях – то есть официально утвержденных, залитованных (прошедших цензуру то есть) – так их бы и то набралось на тонкий сборник, и их можно было дополнить стихами совершенно, так сказать, не касающимися политических основ. Но – никому не охота издавать «морально и политически нетвердого» автора.
