– Сибрэйль, тебя обижают невесты?
– Нет, – буркнула я, не глядя на ветренника. – Это я всех обижаю. Не слышал разве?
– Слышал. Назвать л’лэарди Риннэн лакейшей – это было… м-м-м… впечатляюще!
– Хочешь сказать, она не заслужила сего гордого звания?
– Уж этого не знаю, тебе виднее. Но, боюсь, ее отец и другие родственники так не считают, а ведь ее семья – одна из самых влиятельных в Империи и присутствует на турнире в полном составе. Я сам видел, как ее отец тебя слушал. – Велан посмеивается, но качает головой осуждающе. – Я уж думал, он сейчас на тебя накинется, готовился закрывать тебя своей грудью.
Он выглядит очень потрепанным, будто постарел разом на десяток тяжелых лет. Буквально вся кожа на лице и руках в каких-то мелких ссадинах, синяках, шрамах, ожогах. Но глаза веселые.
– Как благородно с твоей стороны! Сейчас заплачу.
Я шла быстрым шагом, но Велан не отставал:
– Тебя все-таки обидели. Ты должна мне об этом рассказать. Во-первых, я знаю свет лучше тебя, во-вторых, я демонически изобретателен по части коварных планов, интриг, пасквилей. Так что – по рукам? Я буду твоим советчиком в этом мире злых и бесчестных лакеев! Но ты должна мне все откровенно рассказывать.
– Я не хочу.
– Почему?
Останавливаюсь. Мы уже в лесу, сквозь красноватые ажурные кроны на нас сыпется дождь из солнечных зайчиков. Мне сейчас неприятно даже общество солнечного света – я хочу тьмы!
– Велан, извини, я хочу побыть одна. Оставь меня, пожалуйста.
– Какое еще одиночество? В одиночестве грустить плохо, поверь моему опыту! Давай поплачем вместе. Я готов предоставить для слез свою расцарапанную волосатую грудь, даже разрешу тебе сморкаться в рубашку.
– Какую чушь ты несешь.
– Сибрэ, жизнь чудесна, ты прекрасна, хоть фиалки на твоем платье уже немножко увяли. Вчера мы плавали, хочешь, сегодня будем летать? Я хорошо летаю, я вынесу нас двоих. Мы будем летать над ночным городом, отдыхать на крышах и смеяться над бескрылыми людишками и саганами! Вот, ты уже улыбнулась! Так ты согласна?
– Нет уж, плавания с меня хватило – больше я с тобой никуда!
– Как? Тебе не понравилось? А мои сослуживцы от тебя в восторге.
– Особенно капитан.
– У него есть увлечение – читать нотации. Он тебе читал? Мы, грубые морские волки, на все его речи только смеемся, а юной прелестной деве мораль прочесть – когда б ему еще выпала такая удача? Но, Сибрэ, когда ты собираешься выполнять обещание?
– Какое обещание?
– Как это какое обещание? Ах, как вы непростительно легкомысленны и забывчивы, л’лэарди Верана! Я ведь заслужил, в честном бою завоевал ваш поцелуй! Публичный. Императору быть живым, возможно, недолго осталось, хочу успеть стать соперником и личным врагом Его Величества. А то когда еще такая возможность представится?
Императору недолго осталось. Как легко он это сказал. Захотелось его ударить.
– Вы правы – никогда! Я же легкомысленная девушка? Потеряла обещание, забыла, – со злой улыбкой развожу руками.
– Вы думаете, я позволю забыть вам такое обещание? – Его лицо изменилось мгновенно, из смеющегося стало серьезным, насупленным. Подошел ко мне вплотную.
– А вы напоминайте почаще, л’лэард Трагад. На тысячном разе у меня непременно возникнет желание вас поцеловать!
– Ты думаешь, надо мной можно смеяться? Или что я позволю смеяться над собой всем сослуживцам?
– Ах, так вот чего вы боитесь? Как бы над вами не посмеялись случайно? Бедняжка! Вдруг кто-то обронит о вас насмешливое словцо! А то, что это уронит мою честь, – это ничего, мелочи!
Мы в одиночестве, нас укрывает лес. Он стоит слишком близко, я отступаю, прижимаюсь спиной к стволу молоденького деревца. Каким злым может быть его лицо. Поворачиваюсь идти к опушке, туда, где многолюдно и не так страшно, – хватает мое запястье. Наклоняю голову, изо всех сил, до соленого привкуса на зубах кусаю его пальцы, он отдергивает руку, и я удираю.
Я окончательно утратила доверие к земле: она может внезапно раскрыться зубастой пастью провала, обратиться в засасывающее болото, взорваться острыми камнями, изойти ядовитым паром, прорасти червями и молодыми зелеными побегами-душителями. Вода, попав на кожу, прожигает плоть до кости не хуже кислоты. Ветер способен разодрать лицо, как бешеный зверь.
Ветренник сражался еще раз и ушел еще более потрепанным, однако же на своих ногах, в отличие от противника. Но все это не имело значения: все ждали главного. И миг, которого все ждали, настал. Черноволосый огненный на арене. Мне почему-то становится трудно дышать. Да, я боюсь, ужасно боюсь! Я за ветренника почти не волновалась!
Так и не успела извиниться перед Его Величеством за ту проклятую ленточку. Мои чувства, конечно, не значили для него ничего; но он обратил на меня внимание вчера, был добр, хотя я вела себя не безупречно, и, наконец, подобное оскорбление накануне боя, от собственной невесты пожелание поражения… Это почти предательство, он еще не проиграл, но уже увидел, как его предали.
