— Ну так! Он же «бродяга» не просто так. Знаешь, когда живёшь на улице и кормишь собственную банду — да и не только — ты всё время на виду, всегда должен быть в курсе всего. Если вожака не видно, это паршиво. Во как. Это не так, как у мажоров. Поимел кучу монет, нанял народ, объяснил обязанности и заплатил за работу. Не, тута всё иначе в корне. Ежели не зырить за своими башками, хрен они что делать будут. Банда — это банда. Без вожака она вмиг медным тазом накроется. Тута нужен авторитет и сила, и чтоб всегда зримо и ощутимо. Вожак должен быть на виду и как на ладони. Эт трудно, на самом деле. Ни чихнуть, ни… Понял, да? Всегда чтоб на глазах и чтоб как картинка. Чуть что не то покажешь, мигом свернут в бараний рог. Хо драться любит, так что он часто иногда смывался куда-нибудь, оставляя за главного подходящую башку из банды. Передохнёт от публики — и обратно. Башке рыло начистит, мозги вправит да снова порулит, а потом опять сдёрнет куда-нибудь. Он умный, так что выкрутился. Умный, но дикий. Было как-то, что крупная банда всех пыталась под крыло собрать. Наехали на Хо да сразу зубы обломали. Он же не умеет подчиняться, дикий совсем. И плевать на численный перевес, никакими силами его ж не заставить. Либо смириться, либо аккуратно сложить.
— Сложить?
— Оригами. У ниппонцев оно так зовётся.
— Оригами? — опешил Джин, не улавливая связи между изделиями из бумаги и делами уличных банд.
— Да ты совсем мутный, как я погляжу. Оригами, «сложить человека». Это значит «убить». И вот, они попытались сложить его.
— И что?
— А ты сам глянь — вон он на байке рассекает. Ну, заточку-то сунули, но паршивец живуч, как кошка. Шрам на животе видел? Ну вот и… Он даже не вырубился, навалял умникам, а мне потом пришлось ему шкуру штопать. Его много раз сложить пробовали, иногда удачно, но он же как будто заговорённый. Так вот. Ну и понятно, чего он от всех иногда прячется. Как стал «бродягой», ему полегче стало. На гонки-то ездить надо, а пока в дороге — всё одно, полегче. Народу меньше…
Дальше Джин слушал уже рассеянно, больше наблюдал. Видел, как Хоарана обступили со всех сторон, как засыпали вопросами и поздравлениями, видел, как он отвечал, находя слова для каждого. И видел, как Хоаран устал от этого. Он ничем не выдал недовольства, но Джин уже научился «читать между строк». Лёгкое напряжение, едва заметное постукивание пальцами по рулю байка, небрежные жесты, которыми Хоаран вроде бы очки поправлял, — он мечтал поскорее убраться от всех восторженных поклонников, знакомых и прочих, прочих, прочих… Сейчас ему хотелось тишины — Джин мог поспорить с кем угодно и на что угодно.
После того случая он уже не злился на периодическую тягу Хоарана к одиночеству, хотя всё же предпочёл бы, чтоб её не было вовсе.
В-четвёртых, Хоаран по-прежнему казался далёким. Да, Джин понимал, что это не так, но… Одно дело понимать, а другое — видеть каждый день холодность и отстранённость. И стабильно получать по рукам за каждую попытку прикоснуться. Сам Хоаран прикасался к нему — тут он не мог пожаловаться ни на что, но вот от чужих прикосновений… Джин мог лишь смотреть — и всё. Это бесило. Если бы он сейчас занимался каллиграфией, то вывел бы слово «бесить» с несдержанными эмоциями, чёрной тушью, самой толстой кистью и на самом большом листе бумаги. И, наверное, прочитать бы результат никто не смог.
Хоаран относился к нему так, как никто и никогда на этой земле. И, быть может, он даже не заслуживал такого отношения. Наверняка не заслуживал. Но едва он пытался выразить собственное отношение, свою безграничную любовь… Больно. Так больно, что он даже не представлял, как можно выплеснуть эту боль, как хоть капельку смягчить её. Его ангел был одновременно источником непередаваемого счастья и ужаснейших страданий. Насколько ярко он освещал его сердце, настолько же жестоко… Нет, закрыть глаза на это не получалось. Вообще никак.
Он мог смириться со всем прочим. Хоаран не умел пользоваться часами, телефоном, либо умел, но не хотел. Он мог иногда исчезнуть на несколько дней, мог на несколько дней сбежать в гараж с байком, мог устроить ссору и опять куда-нибудь убраться на время… Он многое мог. И это многое Джин готов был принять. В конце концов, это же именно он пожелал быть вместе с Хоараном всегда, так что он готов многое принять и со многим смириться. Но не с тем, в чём ему с таким упорством отказывали.
Может быть… Может быть, кто-то однажды покусился на эту красоту? Он ведь красивый — и далеко не в обыденном значении этого слова. Вряд ли только Джин видел его красоту, другие тоже не слепые. Может быть, дело в этом? Дурные воспоминания или ещё что? Хотя представить это у него не получалось. Всё-таки Хоаран действительно не умел подчиняться. Он скорее бы умер, чем позволил кому-то что-то сделать против его воли. Спросить у него? Нет, Джину точно духу не хватило бы.
Была ещё одна проблема. Деньги.
