Мимо меня по тротуару с корзинами и котомками за плечами шли прохожие. Они тоже настороженно посматривали на встречных гитлеровцев. И я подумал о том, сколько у нас хороших людей, не может быть, чтоб они не победили проклятого врага! Правда, попадались и такие, которые чувствовали себя свободно, независимо и весело. Но, к счастью, их было немного. Особенно бросались в глаза кокетливые, с немецкими прическами девицы, шедшие рядом с офицерами.
- Я вешал бы таких…- тихо произнес один старичок и трижды сплюнул в их сторону.
Через полквартала я услыхал душераздирающий женский крик и, оглянувшись, увидел на улице длинную колонну евреев. Немцы-конвоиры жестоко избивали прикладами отстающих и молодецки выкрикивали:
- Юде - капут! Юде - капут!
Женщины были простоволосые; беспрестанно и громко вопили, заламывая руки. Жалобно всхлипывали дети. Это была страшная картина, я не мог смотреть… Прислонившись к стене дома, я крепко, чуть не до боли, закрыл глаза и не открывал их долго-долго, пока где-то вдали не исчезли эти несчастные.
Вскоре, неожиданно для себя, я вышел к большому шумному базару. На лавках было много хлеба, пирожков, рыбы, сыра, яиц. Из кастрюль вкусно пахло борщом и картошкой. На сковородах шипела домашняя колбаса.
- Горячий обед! Горячий обед! - слышалось вокруг.
Глаза мои невольно впивались в еду, рот наполнялся слюной, и я уже не мог удержаться, чтобы не попросить. Но зря я ходил с протянутой рукой - толстые спекулянтки еще издали кричали:
- Прочь, босяк! Пшел! Много вас таких развелось! Больно и до слез обидно было мне от этих слов. Я обошел
почти весь базар, но никто не дал мне и крошки хлеба.
Внезапно возле молочного ряда я столкнулся со знакомыми ребятами. Они ели пироги с фасолью и запивали молоком.
- Молодец! Значит, передумал? - бросился ко мне рыженький.
Я молчал, не зная, что ответить: уж очень соблазнительна была его идея.
- На! Бери, бери.- Рыженький протянул мне кусок пирога.
Пирог я взял как-то машинально и сразу же начал есть, однако проглотить никак не мог. «Идти с ними или не идти? Идти или не идти?» - думал я. К голоду примешалась и моя злость к спекулянткам, которые обозвали меня ни за что босяком. «Буду воровать у них»,- решил я и едва не ответил рыженькому: «Ладно». Уж было и рот раскрыл, однако слово вымолвить не смог - пирожок застрял в горле. И тут, как-то через силу, неожиданно я отвернулся от рыженького и пошел прочь с базара.
Дурак! - полетело мне вдогонку.
Пускай буду дурак, пускай! Но не вор, не босяк…
Я прошел примерно полквартала и остановился от неожиданности: рядом со мной, держа под мышкой ботинки, шагал средних лет мужчина, одетый в коричневые штаны и синюю сатиновую косоворотку, опоясанную плетеным шелковым поясом с кистями на концах. Его военная выправка, строгое, аккуратно выбритое лицо, длинный прямой нос, насупленные густые брови, черные быстрые глаза были мне так знакомы и дороги сердцу, что я едва сдержался, чтобы на всю улицу не закричать: «Товарищ комиссар!»
Дядя…- несмело обратился я к нему.
Тебе чего?..- повернув голову, спросил он строго.
Но сразу же замедлил шаги и радостно, немного удивленно произнес:
Петро Вишняк?! Тот, что в ящике… Как ты сюда попал?
Домой, в Городницу, иду.
Комиссар достал из кармана сигарету и, прикуривая, осторожно осмотрелся.
- Так, так…- повторил он, затягиваясь дымом.- Вот так встреча.- И, неожиданно перейдя на шепот, добавил: - Я пойду вперед, а ты метрах в десяти за мной… И больше ни звука, ясно?
- Ясно…
И странное дело, вместо того чтобы идти улицей, мы пошли
почему-то дворами и вскоре зашли в какую-то квартиру, где на диване сидел молодой… полицейский, Комиссар поздоровался с ним за руку и сел рядом. От неожиданности у меня кольнуло в груди и молнией пронеслось в голове: «Предатели!..»
- Садись, Петушок,- предложил комиссар,- устал небось. Я насупился, шмыгнул носом и, глядя исподлобья, продолжал стоять.
Полицейский загадочно улыбнулся и вышел в соседнюю комнату.
Комиссар притянул меня к себе:
- Ты что, фронтовик, испугался?.. Да, брат, достался тебе сегодня кусок приключения! Как в книжке, не правда ли?.. Ну, рассказывай, как жил. Не взял я тогда тебя на фронт и правильно сделал. В окружение попали…
Из кухни вышла высокая полная женщина. У нее был маленький курносый нос, точь-в-точь как у полицейского. И такие же глаза - серые-серые, словно стальные. Она была седая, строгая, но, видно, добрая. «Мать полицая!» - догадался я.
Добрый день! - сказала женщина и сразу спросила: - Не хотите ли с нами пообедать?
С большим удовольствием, Наталия Степановна! - весело откликнулся комиссар.- Мы очень-очень проголодались.
Во время обеда я напряженно думал: «Неужто комиссар предатель? Комиссар - коммунист. Не может быть. Не может быть! А полицейский? Кто он? А может, он просто только переоделся? Может, он партизан? Подпольщик… Это было бы удивительно! Вероятно, не зря Левашов меня предостерегал: «И чтоб больше ни звука». А мать полицейского? Разве может такая добрая мать быть у предателя?»
