Нередко к нам наведывались гитлеровцы и полицейские: одни - прибить каблук, пришить заплату, другие - просто посмотреть, что тут делается. Враги вели себя нагло, засматривали в наши сундучки, проверяли документы. Кое-кто из полицейских одалживал у Ярского деньги, но никогда не возвращал их: куда-то исчезал и не появлялся. Попадались и «полезные» полицейские. С ними Ян Станиславович о чем-то договаривался, они делали ему какие-то услуги, что-то приносили, доставали.
Им тоже приходилось давать оккупационные марки или наливать стакан спирта.
- При «новом порядке» все продается и покупается,- сказал мне как-то Левашов, когда вышли полицейские,- за деньги можно хоть самого Гитлера купить! Нам нужно много денег, Петенька, нужно лучше и больше работать.
Для чего нужно много денег, я не знал, а спрашивать было неудобно. «Раз нужно - значит, нужно»,- решил я и молча, как умел, помогал комиссару. Сперва я только выравнивал гвоздики, подготовлял дратву, потом начал ставить заплаты на ботинки, прибивать подметки, вшивать задники. Так день за днем под постоянным наблюдением Левашова я научился даже самостоятельно шить сапоги. Интересная и кропотливая работа, оказывается! Я быстро освоился с ней и всем сердцем полюбил ее. Приятно видеть свой труд, а еще приятнее зарабатывать самому себе на хлеб.
Постепенно я начинал забывать о том, что такое голод, бессонные ночи и беспрестанное шатание с протянутой рукой по улицам. Зарабатывали мы с Левашовым хорошо и хорошо питались. У самой нашей мастерской с раннего утра и до позднего вечера спекулянтки горланили:
Жареная картошка! Жареная картошка!
Пирожки! Теплые пирожки!
Украинский борщ! Свежий борщ!
Кому теплого молочка? Кому молочка теплого?
Навались, навались, у кого деньги завелись!..
Весь день гудело, словно в улье. Первые дни у меня от этих выкриков и постоянного шума ужасно болела голова. Я десятки раз вскакивал с места, намереваясь стукнуть молотком хоть одну толстую и горластую спекулянтку. Но комиссар всякий раз меня сдерживал, говоря:
Всем, Петя, рот не закроешь. Жизнь такая настала, ничего не поделаешь. Терпеть нужно, сынок. А нервы в кулачке держать надо…
Я не о всех,- чувствуя себя неловко, оправдывался я,- хоть бы одной, которая с пирожками, самой горластой, рот заткнуть.
Это, брат, такая тигрица,- смеялся Левашов,- что голову разобьет и во рту поцарапает. К ней рискованно подходить, у нее глотка словно голенище - проглотит такого маленького! - И он еще пуще захохотав.
Не проглотит,- отвечал я в нос,- я колючий.., зубы поломает.
Сенной базар затопил не только Сенную площадь и соседние скверы, но даже часть прилегающих улиц: Львовскую, Сретенскую, Рейтерскую и особенно Большую Подвальную и Бульварно-Кудрявскую. Когда однажды с пятиэтажного дома я посмотрел вниз, базар мне показался огромным прожорливым пауком-с туловищем и цепкими лапами, которые вытянулись по пяти улицам. Паук дышал, шевелился, передвигал лапами и весело шумел, заманивая людей, словно мух, в спекулянтскую паутину. При гитлеровцах, как никогда прежде, расцвела зараза спекуляции. Честные киевляне, спасаясь от голодной смерти, вынуждены были тащить на базар все, что было дома: одежду, ювелирные изделия, одеяла, мебель…
В скором времени моя роль подмастерья резко изменилась: вместо того чтобы ремонтировать обувь, мне пришлось только разносить ее заказчикам и брать деньги.
- Хватит тебе, Петя, сидеть в этой духоте, без воздуха,- сказал Левашов.- Мы уже разбогатели, хлеб у нас есть, одежда тоже, можно немного и побегать, а то ведь позеленел ты здесь.
Я с радостью взялся за новое дело - разносить обувь. Это не ремонтировать! Да и к тому же на улицу меня вообще тянуло. Города я не знал, и было очень интересно познакомиться с ним.
С каждым днем все больше и больше я убеждался в том, что мой названый отец живет не так, как все, и не так, как он это пытается показать. У него есть какая-то другая, совсем иная жизнь. А вот эта… словно сцена в театре. При мне он совсем не такой, как при людях,- не поет польских песен, не хвалит гитлеровцев и их «новый порядок», даже не смеется так. Когда наступает вечер, Левашов куда-то на всю ночь исчезает. Утром часто приходит утомленный, с воспаленными от бессонницы глазами. Как-то раз после ночи, проведенной где-то, он вернулся только к обеду и начал скрытно зашивать рукав серого пиджака, пробитый пулей. Пальцы и ладонь его левой руки были окрашены йодом…
- Вы ранены?! - вырвалось у меня.
Немного царапнуло. Полицейский один напился и случайно…
- Вы подпольщик! - выпалил я, надеясь, что наконец все раскроется.- Я тоже хочу быть…
- Раненым?!
- Подпольщиком.
- Ты что-то не то говоришь, Петя,- сказал Левашов усмехаясь.- Каким подпольщиком? Какое подполье? С чего это ты взял?
Насупившись, я отмалчивался, ругая себя в душе за то, что не мог ничего привести в доказательство. А комиссар продолжал:
