Валя еще больше помрачнела и, приподнявшись на локте, неожиданно тихо и вдохновенно что-то зашептала.
Валя!.. Какая у нее, оказывается, тонкая и нежная душа! Все ее волнует, на все она должна отозваться!.. А я, дурак, не хотел с ней идти, был против такой спутницы!..
Быстро темнело. Протарахтели последние подводы с немцами, и опять наступила тишина.
Медленно оседала на землю пыль, покрывая придорожные цветы и траву пепельной пудрой. С каждым мгновением воздух становился все чище и чище. Опять дышалось легко и свободно. Радостно как-то стало на сердце.
Я впервые посмотрел Вале в глаза - они были синие-пресиние, словно васильки, словно синий хрусталь. На дворе темнело, темнели и Валины глаза, а на душе почему-то становилось, наоборот, ясно, весело и приятно. Наверное, потому, что исчезли враги, что опять мы в поле одни, что опять поют нам птицы, на опушке не смолкает кукушка. А может, потому, что кое-где начинает выпрямляться измятая фашистами рожь?..
- Ты почему на меня так смотришь? - спросила Валя.
- Как?
- Как-то не так, как всегда… особенно как-то… прямо в самые глаза.
- Говоришь такое…-Я отвел от нее взгляд и почувствовал, как огнем вспыхнуло мое лицо.
Дохнул теплый ветерок. Волной колыхнулась рожь. Пахучие колоски склонились надо мной и нежно защекотали меня по горячей щеке.
- Давай ужинать,- неожиданно предложил я.
- Давай, пока совсем не стемнело,- согласилась Валя. Мы достали бутерброды, приготовленные Левашовым.
- Знаешь что, Петя,- сказала Валя,- давай съедим один бутерброд, а один оставим на завтра.
Я не был согласен - очень хотелось есть, однако ответил:
- Как хочешь. Уже темнело.
- Где-то гремит война, а тут так тихо и хорошо…- вздохнув, прошептала Валя.
- Под Сталинградом, на подступах к Москве гремит… Левашов говорит - танк на танк лезет, в лобовую. Знаешь, аж искры летят!..
По ту сторону ржи, где скрылось солнце, неожиданно взлетели в небо три разноцветные ракеты. Стало сразу светло как днем. Мы вскочили на ноги. Ракеты быстро погасли, и вместо них вспыхнуло огромное багровое зарево.
- Ой, что это, Петя? - Валя испуганно посмотрела на меня.
«Тихий уголок!» - хотелось ответить, но я сдержался.
Невдалеке, среди ржи, стояла одинокая березка. Я бросился к ней и быстро, словно кошка, взобрался на самую верхушку.
- Что там, Петя? Что там? - встревоженно спрашивала Валя.
- Село горит. Я ведь говорил - каратели поехали.
- И люди горят?!
- Не знаю. Не видно. Должно быть…
- Ой, Петя, мне страшно…- сквозь слезы проговорила Валя.- Слезай скорее, слезай!
Держась руками за верхушку, я хорошенько раскачался, потом свесил ноги и, изгибая березку, начал не спеша спускаться.
- Осторожно, сломится! - закричала Валя.
Ничего не сломится, не впервой,-успокоил я ее, приземляясь,- в лесу вырос, знаю… Молодая березка гибкая, как хорошее кнутовище!
- Что же нам теперь делать, Петя?
- Как - что? - ответил я, стараясь казаться взрослым.- Что приказано: разведку…
- Я не о том… Село горит, где ночевать будем?
- Где угодно, хотя бы и здесь. Разведчик,- повторил я слова Левашова,- не комнатное растение, не тепличное. Он должен всюду приспосабливаться…
А там вдали, за рожью, все еще пылало красное, словно кровь, зарево - горели хаты. Их строили, должно быть, десятки лет, а огонь пожирает за какой-нибудь час! Может, и люди там горят… На душе было так горько и больно. Чтобы меньше видеть человеческое горе, мы уселись под березкой во ржи и, закрыв лицо руками, долго-долго молчали.
Хотя и страшно было, но мне очень хотелось пойти в село - хоть бы камень запустить в голову какому-нибудь фашисту!.. Сдерживал лишь приказ комиссара: не встревать ни в какие истории, выполнять только главное - разведку.
«Видеть, видеть,- говорил Левашов,- только видеть…»
А это самое страшное - видеть и ничего не делать. Даже плакать нельзя - это не к лицу разведчику. Второй раз могут не послать. Плакса, скажут… Валя вон тихонько всхлипывает- ей можно: она девчонка. Эх, оружие бы мне! Пулемет бы - «максим»! Засел бы на краю села и всех карателей переколошматил. Тогда бы знали, гады!..
Когда пожар кончился, Валя пододвинулась ко мне и, вздохнув, тихо проговорила:
- Ложись, Петя, спать, а я буду дежурить.
- Нет, сначала ты отдыхай, потом я.
- Я совсем не буду.
- И я не буду.
- Мне нельзя: платье белое - в зелени вымажется. Я и так уже испачкалась.
«Ох уж эти девчонки! - сердито подумал я,- Ей бы перину, подушечку».
За день я очень устал, мне хотелось спать. Но из-за нее я не мог - неудобно как-то.
- Пойдем в село,- предложила Валя.
- Куда? Там ведь уже пепел.
- В другое село…
Кто знает, сколько километров до другого. До утра можно идти. И, кроме того, комиссар строго запретил ходить ночью - можно напороться на засаду или какой-нибудь пост.
Убьют или арестуют - будет тогда разведка… Ложись-ка вот на котомку, а картуз - под голову.
Сон есть сон - от него нельзя отказываться, тем более что впереди тяжелый день: кто знает, сколько завтра придется нам пройти… И Волошка, вздохнув, стала укладываться на моей котомке.
