– Нет-нет, все нормально. Я рада, что мы познакомились. Оказывается, я об исламе многого не знала. А для вас это не только вера, а еще и целая миссия. – Она посмотрела Расулу в глаза прямо, спокойно, собрав все силы и до боли сжав руку в кулак: – Вы всё делаете ради справедливости.
Когда Амина возвращалась к машине, ее не отпускало чувство нависшей угрозы. В глазах фанатика было столько ненависти к миру, к людям, к жизни, что теперь, казалось, она повсюду, копится и выжидает, медленно закипает в идущих мимо. Таксист, перебирающий четки, шумная стайка парней с вороными шапками волос, девушки в длинной одежде. Кто из них уже надел свой пояс шахида?
Всю дорогу Амина осторожно оглядывалась, и только когда села в машину и сбросила с головы платок, вздохнула с облегчением. Она успокоилась и постаралась припомнить все, о чем спрашивала, как отвечала, и убедиться, что ничем себя не выдала.
Хотелось скорее вернуться домой и закрыть за собой дверь счастливого мира, где не нужно воевать ради справедливости и убивать ради жизни. Спрятаться от безумия человечества и перестать быть его частью.
Амина понимала, что как только она вышла из кафе, брат и сестра заговорили о ней. Для них она была добычей, и могла только надеяться, что на вопрос Айшат: «Что скажешь?» брат одобряюще кивнул. Она не могла знать, что его недоверчивый взгляд провожал ее через витрину кафе, а когда она скрылась из виду, мысли вербовщика еще долго гнались за ней.
– Что-то с ней не так, – Расул не смотрел на сестру. – Вопросы странные задает.
– Может, тебе показалось? – Айшат хотелось, чтобы брат ошибался.
– Может… Но такое чувство, что она что-то вынюхивает. – Он задумчиво потер заросшие скулы. – Пообщайся с ней еще, подкинь какую-нибудь тему и посмотри. Если вцепится – сливайся.
Амина ехала по узким коридорам улиц, и снова тысячи слепых темных стекол, темных пустых душ смотрели и не видели, открывались и не впускали, бесконечно отражали друг друга. И сама она была такой же прозрачной и темной, как эти окна.
А дома ее ждал уютный желтый свет и запах жареной картошки. Саша стучал посудой на кухне и не слышал, как она вошла. Амина заперла дверь в их безмятежный мирок и стояла, прислонившись к ней, не решаясь потревожить покой этого места.
Саша вздрогнул, когда она прижалась к его широкой спине и обвила руками.
– Привет. Не слышал, как ты пришла.
– Как вкусно пахнет…
– Картошки захотелось. Ты голодная?
Амина кивнула, потершись щекой о его футболку.
– Как же хорошо дома…
Она вошла в комнату и застыла перед зеркальной дверцей шкафа.
Раньше ей нравилось «макси», но сейчас будто бы какая-то сила заявила свои права на ее тело и, обернув юбкой как пологом, закрыла от мира.
Амина медленно потянула подол вверх, остановилась выше колена и осмотрела себя. Метр от несвободы до свободы. Она натянула юбку на голову, окаймила лицо по подобию платка Айшат и посмотрела себе в глаза. Оставшийся фрагмент лица глядел как узник сквозь окошко темницы. Страх, отвращение, гнев разом поднялись в ней. Она с яростью сорвала с себя все, как липкую паутину, приставшую к телу, и замерла перед своим отражением – голая, настоящая, с горящими живыми глазами.
В несколько шагов она оказалась на кухне, рывком повернула к себе Сашу и впилась в его губы. Он засмеялся, подхватил ее и понес в комнату.
Темные бугристые стены коридора, выкрашенные жирной синей краской, уводили все дальше, и каждая решетка, каждый лязгнувший замок отрезали слой за слоем внешний мир.
Тяжелая металлическая дверь скрипнула, и Амир шагнул в духоту нечистот, пота и заношенной одежды. Над столом расползался грязно-желтый свет – его едва хватало, чтобы окрасить тем же цветом лица людей на лавках, а там, где начинались ряды металлических двухъярусных кроватей, стояла рассеянная мгла.
– Ас-саляму алейкум, – Амир устало смотрел перед собой.
– Алейкум салам, – отозвалось несколько голосов.
Плечистый парень с окаймляющей смуглое лицо короткой бородой повернулся к Амиру.
– За что заехал?
– По сто пятой.
– Первоход?
– Да.
– Как имя? – Кавказец вышел из-за стола.
– Амир.
– Ва-алейкум салам, братуха. – Парень хлопнул Амира по плечу. – Ты давай проходи. Чай попей, пока старший отдыхает.
Люди за столом молча подвинулись, и так же без слов кто-то поставил на стол две кружки.
– Меня Магомед звать. – Плечистый уселся на прежнее место и взял кружку. В глаза бросилась арабская надпись, набитая на тыльной стороне руки.
– Аль-Хамду ли-Ллях[6], ты к своим попал, брат. Мы, мусульмане, тут как семья живем, хлеб ломаем.
Амир молча отхлебнул из кружки. Он знал, почему едва знакомый человек назвал его «своим», почему люди у стола отводили от них глаза, и от этого понемногу успокаивался. Нараставший всю дорогу до барака гул в груди теперь замедлялся и выравнивался.
Густой горячий чай унял озноб в теле и мыслях. Магомед не задавал много вопросов, как позже понял Амир – из-за соседей за столом. Три «семьи» разных и чужих людей, живших в одной камере, посменно занимали стол и кровати, почти не общались и старались не мешать и не замечать друг друга.
