— Какой сегодня день?
Она опустила глаза.
— Суббота, в Тегеране 3.20 утра. — Она встала и пошла вверх по дремлющему проходу, заглянула за шторку салона первого класса и через несколько секунд вернулась с четырьмя сандвичами в целлофане и двумя бутылками вина. Усевшись рядом, она принялась открывать бутылку. — Противоядие от печали и злобы, все заботы исчезают… — Понизив голос, она театрально продолжала: — «Хотя его отец и мать были мертвы и брат погиб на его глазах…» — Она деланно улыбнулась. — Это Гомер, о непенте — египетском снадобье.
— Откуда вы?.. — Потрясенный, он отвернулся.
— О, я специализировалась по классике, могу без остановки выдать сотни подобных строк — очень драматичных: «Посмотрите на меня, Фивейскую принцессу, последнюю дочь рода ваших царей. Смотрите, как я страдаю и от кого я принимаю страдания, потому что я не осмелилась преодолеть страх перед Небом!» Антигона на пороге смерти. — Она протянула ему стакан с вином. — Только иранец мог устоять перед Монтраше. Давай преодолеем страх перед Небом!
Он постарался придать своему лицу спокойное выражение.
— Кто вы?
— Кто я? Клэр Савич. Двадцать семь лет. До завтрашнего дня. Вот кто.
— Ну а завтра кем вы будете?
Она беззаботно рассмеялась.
— Завтра мне будет двадцать восемь. Так сколько вы были в Бангкоке?
— Откуда вы знаете? — Он осекся. «Прекрати. Перестань выдумывать».
— Вы же сами мне сказали, что были в Таиланде. Ну я и предположила Бангкок. Я права?
Он пытался разглядеть ее лицо, но света было недостаточно. Когда в каждой фразе слышится подвох, это признак сумасшествия.
— Да, я был в Бангкоке.
— Сколько?
— Три-четыре раза за последние два года.
— Гм. И не скучали по Штатам?
— Никогда.
— И я тоже. Я не была там четыре года — только наездами по необходимости. И если бы они вдруг исчезли с лица земли, я вряд ли заметила бы, хотя когда-то я была истинной патриоткой.
— Последнее время нам нечем гордиться.
— Ну а какой стране есть чем? Ой, как красиво! — воскликнула она и, откинув назад волосы и перегнувшись через него, посмотрела в иллюминатор, где шафрановый лунный свет окрасил крыло.
Глубоко вздохнув, он откинулся в своем кресле:
— Значит, вы — свободная журналистка, пишете и надеетесь, что людям это понравится?
— Не так все просто. Надо быть там, где происходит что-то интересное, или вскрывать подноготную, когда не случается чего-нибудь вроде землетрясений.
— Землетрясений?
— Известно, что все любят читать о смерти и страданиях других. Так что, я еду туда, где кровь. Но мне больше нравится копаться в политике, особенно закулисной.
— Ну и как вы это делаете?
— Получаю задания. Например, какому-нибудь журналу нужна статейка о политических убийствах, скажем в Индонезии. Они связываются со своими агентствами, и те смотрят, кто свободен где-нибудь поблизости. Иногда этим «кем-то» бываю я. Или я сама на них выхожу, если у меня что-то есть. Конечно, это не бог весть какие деньги, но зато не приходится каждое утро пять раз в неделю приходить на работу к девяти.
— А что за закулисная политика?
— НАТО, СЕАТО, война и экономика — все, что может вызвать у людей интерес.
— Зачем так цинично?
— От этого никуда не денешься. Журналисты смотрят не на то, что люди, в данном случае политики, говорят, а на то, что за этим кроется. Обычно они врут.
— Кто, политики или журналисты?
— Иногда и те и другие. Но чаще — политики, эти «государственные мужи». Хотя журналисты халтурят, довольствуясь официальными версиями, чтобы поскорее вернуться к стойке бара. Большинство из нас, как шлюхи: не вкладывают свою душу в то, что делают.
— А вы?
Она улыбнулась.
— Учусь интересоваться той правдой, что не выходит наружу. Беда в том, что правда бесконечно многоступенчата. На какой-то ступени человек совершает преступление, на другой он может оказаться героем, патриотом. На определенном этапе вы, оставив журналистику, начинаете заниматься искусством Корил Пикассо? Вымысел — высочайшая форма правды?
— Откуда мне знать.
— Куда вы теперь?
— Никуда, я имею в виду, мне никуда не надо. А вообще, в Афины.
— Вы там живете?
— Нет.
— Я тоже собираюсь там остановиться.
— Что-нибудь написать?
— Немного отдохнуть и отметить свой день рождения.
— А о чем будет ваша следующая статья?
Она поправила юбку на коленях, блузка четко обрисовала линию ее груди.
— Пока не знаю. В конце концов, вернусь в Брюссель и посмотрю, что мне предложит моя контора. Как странно вы смотрите, о чем вы думаете?
Он пожал плечами.
— Вспомнилась эта старая песня — «Электрическое привидение…»
— «Завывание в ее черепе»? Как странно, неужели я напомнила вам о ней?
— Я где-то похож на вас — смотрю на мир, как на нечто преходящее. — Он попытался выпрямить свою больную ногу. — А куда вы посылаете свои статьи?
— Зависит от актуальности и темы. — Закрутив крышку на пустой бутылке из-под вина, она засунула ее в карман переднего сиденья. — Если бы я узнала, что трехзвездочный ресторан в Париже выдает грибы за трюфели, я бы послала этот материал в «Гурме», «Ньюсуик» или «Тайм». А материал об очередной лжи в дипломатических кругах Вашингтона пошел бы в «Ле Монд» или в «Нейшн».
