Юноша рассмеялся.
— Некоторые родители предпочли бы иметь детей убийц, а не гомосексуалистов.
— Каждому свое, — улыбнулся Коэн и, попрощавшись кивком головы, вышел.
Движение на улице Де Ром стихло: лишь изредка мелькали «ситроены» и «мерседесы», в которых сидели люди с холеными недоступными лицами, изысканно одетые и весьма самоуверенные. В витрине ювелирного магазина на срезанной шее манекена висела золотая цепочка — ее блеск казался особенно вызывающим и манящим. Из темного переулка, мяукнув, показалась тощая кошка. Присев на корточки, он позвал ее, но она не подошла.
Из-под двери Марии выбивался свет. Немного подождав, он постучал.
— Mi calentorro, — улыбнулась она, открывая дверь. В ее комнате стоял теплый запах вина и марихуаны, кровать со сбитыми простынями была влажной от пота. — Что интересного видел?
— Мне там тоскливо.
— Sí?
— Все хотят развлечься. А мне так одиноко.
— Поэтому они и стараются держаться вместе. А я люблю одиночек, los solitarios, — таких, как ты. — Она взяла бутылку вина, стоявшую возле кровати. — Хочешь? Кто-то из клиентов оставил.
— Это Nuits St. Georges.
— Maldito sea! Это не то что испанское вино. — Она закурила сигарету с марихуаной и передала ему. — Плоть и кровь.
Марихуана и вино принесли ему умиротворение и некоторую отрешенность. Лицо Марии казалось спокойным и беззаботным. Окутывавший его дым был похож на приподнимавшуюся вуаль. Она откинула волосы назад; под глазами, словно нарисованные тушью, были темные круги.
— А эта работа, — спросил он, — она тебя устраивает?
— Это для начала.
— Начала чего?
— Не хочу жить, как другие, — без денег, но с сопливыми детьми и мужем, который считает: раз он мужик, он имеет право трахать тебя каждую ночь и есть по три раза в день. — Зевнув, она встала и начала расстегивать блузку. — Устала.
Он смотрел на ее смуглый живот, видневшийся из расстегнутой блузки, у него перехватило горло.
— Ты хочешь спать одна?
Она бросила блузку на стул и начала расстегивать юбку.
— Я сегодня отработала семь раз, и один из них был довольно бурный. У меня все болит; больше мне не надо никаких мужчин. — Забравшись в постель, она широко раскинула руки. — И все-таки, ложись со мной, mi calentorro. Погрей меня.
Он вытянулся рядом с ней на убогой скрипучей кровати. Ее тело казалось длинным, но на самом деле головой она едва доставала ему до плеча.
— Скоро, mi calentorro, я доставлю тебе большое удовольствие.
— Ты уже спасла мне жизнь, сестра милосердия. — Он поцеловал ее в гладкий лоб. — И тебе больше ничего не надо для меня делать.
Она уютно прижалась к нему.
— У тебя есть сестра?
— Была. В некотором роде.
— Как ее зовут?
— Она умерла.
Она немного помолчала.
— Как ее звали?
— Ким. — Он лежал рядом с чувством невыразимой грусти и в то же время испытывая успокоение от ее близости в ночной тишине Марселя, на этом маленьком живом островке — ее кровати. Рядом на полу, мирно похрапывая, спал Лобо.
Он проснулся в десять от звона церковных колоколов, жужжания мух, бившихся о стекло, и от струившегося на пол солнечного света. Сквозь верхние створки окна в комнату безжалостно и беспрепятственно врывалась синева. Марии уже не было; из его кармана торчали вложенные туда двадцать франков.
Сидя в кафе «Вольтер», он смотрел на отражение солнца в его чашке кофе с молоком и на сахарной корочке булки. Не задумываясь, он потратил два франка на Le Méridional и стал читать, щурясь от солнечных лучей. Он вдруг захохотал так громко, что привлек пристальное внимание сидевшей за соседним столиком пары.
— Здесь комиксы, — объяснил он, улыбаясь.
Мужчина промокнул свои седеющие усы бумажной салфеткой.
— Комиксов на первой странице не бывает. Что же вас так рассмешило?
— Ах, месье, — Коэн поднял газету, — здесь Помпиду et sa cocotte, la France… Никсон, как размалеванная шлюха, несет чушь своим соотечественникам. — Он потряс газетой. — Здесь нет ничего настоящего! Настоящая правда укрывается, как свернувшаяся змея. А это — настоящие комиксы.
Мужчина потушил сигарету в блюдце.
— Зачем же тогда это читать?
— Потому что я, как и ты, дружок, хочу посмеяться.
— Ну что ж, смейтесь. — Поднявшись, он одел маленькую черную шляпу и пошел, уводя свою женщину.
Солнце неистово скользило по фасадам домов на противоположной стороне улицы Лафайет. Молодая листва сверкала, как изумруды. «Еще семь дней, малыш. Я прорвусь». Коэн вдыхал воздух с выхлопами и песчинками, доносившийся время от времени запах моря, кисловатый хлебный и нежный кофейный ароматы. Он ковылял по зеленевшим улицам под отрывистый стук высоких каблуков по потрескавшимся тротуарам и шелест покрышек по мостовой. Зайдя на почту, он написал несколько строк Хассиму, спрашивая его о новостях и обещая скоро прислать ему поручительство и билет до Марселя, и отправил свое послание на адрес «Елисейских полей». Измученный, обессиленный, он вернулся в комнату Марии и тут же уснул.
Она разбудила его, когда уже было время обеда.
— Тебе пора на вечернюю прогулку, mi calentorro.
Он сел, потягиваясь.
— Знаешь, с каждым днем я чувствую себя лучше.
Она толкнула его.
