Огонь сильнее мрака полностью

«Кинем жребий, – выкрикнул кто-то, – жребий надо кинуть девкам!» Никто не решился возразить: как-то само собой все согласились, что раз первой данью реке была девушка и река приняла ее благосклонно, то и вторую жертву следовало найти женского пола. Рыбака, который крикнул про жребий, звали Эрл Гриднер, и он приходился покойному Гриднеру племянником. Наломали лучинок – сотню коротеньких, одну сделали подлинней – смешали в шапке, и Гриднер-младший обнес этой шапкой каждый двор, где жила молодая девчонка. Длинная лучинка выпала юной Милли Неммет. Девочке не было и пятнадцати, она начала кричать, ее схватили. Отец полез в драку, но получил дрыном по голове и упал без сознания.

Визжащую Милли связали, на руках пронесли до реки и бросили в воду.

Рыба опять появилась. Никакой радости это не принесло: жители Марволайна ждали мести. Но вышло все не так, как в прошлый раз. Эрл Гриднер был осторожен, не выходил из дому после наступления темноты и старался не оставаться в одиночестве. Да и Милли оказалась гораздо спокойней своей предшественницы. Почти шестьдесят лет она прожила после того, как ее предали реке, и за это время пропала всего дюжина человек, да и то неясно было: не то их вправду загрызла русалка, не то сами утонули. Вдобавок шла война, люди гибли часто и запросто.

Правда, на каждое полнолуние сам Гриднер с вечера приводил к реке овцу, привязывал к столбику и оставлял скотину на ночь. Наутро веревку находили аккуратно перегрызенной, а от овцы ничего не оставалось. Милли точно смирилась с долей, приняла участь, приготовленную ей деревенскими, и жила будто настоящая хозяйка реки, принимая дань от Гриднера и не выказывая желания мести.

Так продолжалось очень долго, пока однажды Милли не нашли на берегу – уже окончательно мертвую. Сразу было видно, что она умерла от старости: бледную кожу посекло морщинами, груди походили на вывернутые обвисшие карманы, на голове почти не осталось волос, а страшные зубы выпали. Век русалок не длинней обычного человеческого.

Естественно, сети в тот день оказались пустыми. Люди собрались у старосты, обсудили положение. Обсудив, принесли труп Милли к дому Гриднеров.

На порог выполз, опираясь на палку, старый Эрл, посмотрел на мертвую и, ни слова не говоря, скрылся в доме. Вскоре на улицу вышел его сын, Майрон. В руках у Гриднера-младшего была широкополая рыбацкая шляпа. На глазах у всех Майрон положил шляпу на землю, достал из кармана большой коробок спичек и высыпал в тулью. У последней спички он отломил головку и смешал, обезглавленную, с остальными. «Пойдемте», – сказал он, взял шляпу и, неся ее перед собой, вышел за ворота. Потоптавшись, люди потянулись за ним.

Спичка без головки досталась семье Корденов.

– Я, когда они пришли, сразу почуял, что беде быть, – закончил старик. – Открыл, а снаружи – толпа, человек двадцать. И Майрон, сволочь, шапку мне протягивает. Хотел, стало быть, чтобы я сам жребий вытащил за Джил.

– И вы ее отдали, – утвердительно сказал Джон.

– Отдал! – крикнул Корден, обжегши Репейника злым взглядом. – Отдал, – повторил он тише. – А что я поделать мог, нет, ты скажи, что я мог поделать? Против Майрона – что я мог? Да против него никто бы не пошел, перед ними, перед Гриднерами, еще с первой девки все на задних лапках ходят…

Корден замолчал, уставившись под стол. Побелевшими руками он сжимал скамью – справа и слева от себя, и Джон чувствовал, как скамья мелко, чуть заметно дрожит.

– Вот бы Хальдер-матушка сейчас жива была, – сказал вдруг старик. – Тогда, при ней, все легче обходилось. В храм, бывало, сходишь – и легче. Ты молодой, ты тех времен не застал.

Репейник молчал. Он знал, как бывало. Мать рассказывала.

– В храм придешь, – бубнил Корден, – к алтарю очередь выстоишь в воскресный день… А как черед подойдет, то руку на алтарь ложишь. И каждый-то раз она, богинюшка, снисходила. И так хорошо было…

За время рассказа старик раз десять ходил к заветному шкафчику и прикладывался к бутылке. Сейчас он был основательно пьян.

– На колени встанешь, на алтарь положишь руку… – бормотал он. – И чуешь – вот, вот она, рядом с тобой, богинюшка! И хорошо тебе так, как – ну, словно знаешь, что вот, есть для тебя она, самая что ни на есть родная да близкая, и всегда была, и всегда будет. И никуда она не денется, Хальдер, и в душе – будто солнышко взойдет. Как медом всего внутри намазали. Бывало, идешь до дому с храма, а ноги-то от счастья и не держат. Эх…

– Ноги-то не держали потому, – хмуро возразил Репейник, – что Хальдер из вас силы сосала. Оттого и мощь ее происходила. Вы же знаете.